Алексей Сережкин - Ученик

В какое-то мгновение он ощутил, что непроизвольно для него самого все тело напряглось и дернулось, ноги дрогнули, будто отправляя его в стремительный и неудержимый бег. Но он остался недвижим, да и ноги по-прежнему не слушались его.

Он не смог бы с уверенностью сказать, сколько времени продолжалась томительная и тягучая пауза. Она могла длиться секунду или десять секунд, минуту или пять минут. Он не знал. Он ощутил, как его бросило в жар, и мгновение спустя лоб покрылся холодной испариной.

— Ну и чего озираесся, — вкрадчиво спросил знакомый сиплый голос. — С малышней только и храбрый?

Вопрос прозвучал где-то в фоне, и он проигнорировал его.

Он и услышал Сиплого и понял, чем тот интересуется, но вопрос просто мелькнул где-то на периферии сознания.

Рефлекторно напрягшиеся для бега ноги все еще дрожали от напряжения, но именно этим они как-то встряхнули его и привели в чувство.

«Убежать? Да легко. Я легко могу убежать. У них же тут наверняка были какие-то свои дела. Ну вмешался я, да, но ведь глупо играть в героя в такой ситуации».

Мысли его были не совсем такими. Едва ли они складывались в мозгу в конкретные предложения, скорей это были обрывки — оправдания своей слабости. Его мысли крутились вокруг чего-то важного и нужного, но никак не могли выцепить, выловить это важное из хаоса удобных и дающих хоть какую-то надежду на лучшее мыслей.

«Ну, убегу. Может, я и не попадусь им больше никогда. Или накостыляют слегка, если поймают. Но я же ничего не сделал. Ну, толкнул немного этого первоклассника, подумаешь».

Он машинально поднял руку, поднявшуюся с трудом, будто весила несколько тонн, и потер щеку, которая все еще горела. Щека отозвалась радостным покалыванием, и маленькие иголочки проскочили через кончики пальцев и разбежались по телу, наполнив его теплой и мягкой волной.

Он вспомнил презрение в ее взгляде и те несправедливые и больно ударившие его слова, которые она произнесла, гордо задрав подбородок, глядя на него сверху вниз. Он вспомнил беспомощный взгляд Артема, его глаза с крупными катящимися по щекам слезами, которые мальчик даже не пытался вытереть.

— Нет, Артем, — прошептал он. — Тебя больше не будут отлавливать и затаскивать в школьный двор из-за того, что у тебя такие лихие «защитнички», как я. Накостыляют? Пускай костыляют. Не впервой.

— Разок я уже схлопотал по морде от твоей старшей сестренки. Начало положено. Переживем и этот злосчастный день. Верно, Артем?

Он обращался к давно ушедшему со двора мальчику, как если бы тот продолжал стоять рядом и с надеждой и доверчивостью смотрел на него, и слезы больше не текли по лицу маленького первоклассника.

Он стиснул зубы и повернулся грудью к скамейке и Сиплому, стоявшему и ухмылявшемуся прямо ему в лицо.

— Я не озираюсь, — ответил он наконец на вопрос Сиплого. — Просто осмотрелся, нет ли кого ненужного. А то вдруг помешают, нехорошо получится.

Он прилагал все свои силы к тому, чтобы его голос звучал спокойно и немножко с ленцой, пытаясь скрыть то, насколько ему было страшно. Но голос все же предательски дрогнул и Сиплый весело заржал.

— Мальчуган перепугался. Ну не пугайся. Мы справедливые, — и внезапно Сиплый нахмурился. Его напускная веселость испарилась в течение секунды, сменившись выражением злой сосредоточенности. Глаза сузились и превратились в щелки, на щеках заиграли желваки.

— Пойдем, побазарим? — продолжил Сиплый и, схватив его за рукав, мягко, но настойчиво потянул в сторону скамейки.

Он стоял и не двигался, несмотря на натяжение рукава. Горькое чувство обреченности наполнило его, тело бил легкий озноб, и он ничего не мог с этим поделать.

Парни неподалеку с интересом наблюдали за ним и о чем-то переговаривались.

Олеся вдруг попыталась подняться, но Ахмет, не обращая внимания на нее, дернул ее за рукав, усаживая обратно на скамейку. И Ахмет тоже внимательно наблюдал за ним.

Четкого и ясного выражения лиц не было видно, вот когда он поблагодарил собственную близорукость.

Сиплый продолжал настойчиво тянуть его за рукав, и в этот момент он выдохнул. И в это самое мгновение Олеся, усаженная рывком Ахмета на скамейку, вдруг скользнула по нему взглядом.

Он не был уверен, но ему показалось, что и на ее лице он прочел презрение. Презрение и равнодушие.

Щеку больно кольнуло еще раз, и он подвигал челюстями. Ощущение анестезии не проходило.

«Ну и к лучшему», — подумал он и стиснул зубы. «Презирайте, презирайте. За что меня уважать-то?»