Алексей Сережкин - Ученик

Он взял в руки красный томик Дюма и улыбнулся. Книга уже была покрыта слоем пыли, и он подумал, что никогда ранее интересная книга не залеживалась так долго невостребованной. Он постарался вспомнить ее название, но понял, что не может, да пожалуй и не хочет. Он прикрыл глаза и провел по обложке рукой.

Мир постепенно прекращал свое вращение и его боль, сидевшая как заноза внутри все последние дни, стала потихоньку уходить. Открыв глаза, он взглянул на обложку томика Дюма и ему показалось, что это не книга. Подушечками пальцев он провел по поверхности, ощущая бугорки и впадинки обложки, и перед его глазами встала поверхность кирпича. Того самого, первого кирпича, который он, признанный слабак и маменькин сынок, смог разбить одним ударом, и который брызнул красными искрами в разные стороны.

— Спасибо, — прошептал он вслух. Он сказал это настолько тихо, что на расстоянии в метре от него пожалуй и нельзя было бы услышать, что он произнес. Но почему-то ему вдруг захотелось произнести это вслух.

Решительно отложив книгу в сторону, он встал и снял рубашку. Умывшись холодной водой, он ощутил, что сон окончательно отступил и подошел к висящим на стене газетам. «Интересно, что же все-таки будет, когда я оборву самый последний листок», — подумал он уже в который раз. Эта мысль не требовала ответа, да он не стремился приблизиться к этому самому последнему листку. Он просто не знал, что ему делать потом, когда эта задача будет выполнена. Отогнав мысли в сторону и сосредоточившись, он приступил к ежедневной тренировке, и когда он молотил кулаками в стену, автоматически соотнося темп и силу ударов с ритмом дыхания, он вспоминал лицо Корейца и их прощание на перроне.

«А вдруг без него я ни на что не способен?» — мелькнула у него мысль, — «вдруг это наваждение все-таки кончится? Что я смогу сделать один, один, без него?»

Он отмахнулся от этой мысли и еще долго ожесточенно бил в стену и радовался тому, что иногда очередные крупицы штукатурки еле слышно падали на пол.

Когда он закончил с газетами, наступила очередь турника. Он уже давно не пользовался стулом для того, чтобы вскарабкиваться на турник. Он научился заносить свой подбородок над перекладиной одним прыжком с минимальной помощью рук, и в какой-то момент времени ему даже стало казаться, что он научился подтягиваться один раз. Но он отгонял эту мысль, как и мысли о том, что возможно наконец стоит попробовать подтянуться — просто ухватиться за турник, повиснуть и подтянуться, хотя бы один раз. Но он малодушно не делал этого, предпочитая раз за разом увеличивать количество времени, которое занимало у него висение на турнике на согнутых руках с подбородком, перенесенным выше уровня перекладины. Затем он начинал импровизировать, опускаясь на руках чуть ниже и удерживая свое тело так, чтобы перекладина была на одном уровне с подбородком, а затем и кончиком носа, потом он опускался еще ниже и чувствовал перекладину лбом, затем вновь переносил тело выше и опять подбородок оказывался над перекладиной. Потом он повторял то же самое в висе на одной руке, менял руку и использовал еще десяток новых приемов, которые он придумывал каждый раз. Соскакивал он только тогда, когда боль в мышцах становилась невыносимой, и он не мог избавиться от нее изменением положения тела, корректировкой угла, под которым были согнуты его руки. Соскочив на пол, он с мучительным наслаждением распрямлял руки на полную длину, прислушиваясь к затихающей боли в плечах. Ладони давно не болели, мозоли на них стали настолько жесткими и твердыми, что, ему казалось, уже могут оставлять свои следы на дереве, процарапывая в дереве бороздки, и улыбался таким мыслям.

Несмотря на то, что его упражнения уже занимали несколько часов, теперь, когда он остался один, чего-чего, а времени у него все равно оставалось хоть отбавляй. Все-таки он не мог до бесконечности молотить в стену и висеть на турнике, как бы ему не хотелось это делать.

Часы на стене показывали, что еще всего лишь три часа дня и оставшееся время надо было чем-то занять.

Настроения читать у него не было, удивительно, но сейчас ему не хотелось делать ничего из того, что составляло его жизнь раньше, что всегда было таким надежным и спокойным. Все это по-прежнему оставалось таким же, но в этот момент ему казалось кощунственным так быстро вернуться к привычному и размеренному, спокойному и безопасному ритму жизни.

И вместе с тем ему было страшно подумать о том, что нужно одеться и выйти на улицу. Раньше он не боялся этого так, как сейчас. Сейчас он знал, что вниз спустится совсем «другой Он», чем прежде. Что этот «другой Он» не сможет как раньше выбирать и просчитывать безопасные маршруты, избегая тревожных и опасных мест, не сможет бояться пренебрежительных окриков в спину, не сможет вести себя так, как привык, так, как научила его вся предыдущая жизнь.