Александр Бруссуев - Полярник

Подполковник, посмеявшись, принес доказательства моего пребывания здесь в ночь с субботы на воскресенье. Прочитал, нахмурился:

— Сам понимаешь — проблема кадров. Наберут идиотов.

— Поколение пепси? — подсказал я.

— Точно, поколение пепси. Что делать-то собираешься?

— Да ничего, наверно.

Подполковник удивленно посмотрел на меня.

— Что же я — не понимаю, что ли? У вас же корпоративная солидарность! Судиться-то мне придется не с этими уродами, а с системой! Да и тебе этого не нужно. А чего портить друг другу нервы?

Мент хмыкнул, но возражать не стал.

— Ты только не вздумай им хари чистить! — проговорил он строго. — Это будет уже статья!

— Да брось ты, Серега, я их пальцем не трону и в суд не побегу! Пусть их жизнь накажет!

— Ну, а коли так, то давай-ка мы вот этот протокол изымем. Неужели ты матом ругался в общественном месте? Не представляю. Это пятьсот рублей. А вот этот оставим, здесь всего сто. Так, для порядка. Устраивает?

— Да, ладно, о чем разговор? Ну, бывай здоров! На автобус иду! Завтра визу американскую получать, — поднялся я.

— Это с таким-то лицом?

— Да нам не привыкать! Не дадут — плакать не собираюсь. Значит, не судьба.

Визу мне дали. Даже очки не попросили снять. Вот после этого я и позвонил Марату. Он был компьютерным гением с тринадцатилетним стажем. Еще будучи в армии продолжал штудировать «фортран 4» и «бейсик». После своего политеха стал нехилым спецом и даже не удрал в Силиконовую долину.

— Ну что ж, — выслушав мою печальную повесть, сказал он. — Можно и в пенсионный фонд попасть. Только ты мне вышли по имэйлу их персонификацию. Представь их рожи, когда они пенсию себе будут оформлять!

Все менты, а особенно, мусора, служат на пенсию: чтоб пораньше выйти, чтоб побольше получить. Марат создал и укоренил к каждому из моих обидчиков червя, пребывающего в анабиозе. Пока идут положенные отчисления в пенсионный фонд — тот, никак не обнаруживаемый, спокойно спит лишней точкой в дате рождения. Отчисления прекращаются — червь возмущенно восстает ото сна, уничтожает всю накопленную за геройскую службу информацию про отчисления и съедает себя. Шишкин и Сосняков трясут медалями за трудовую доблесть и начинают бегать по судам. Что же, пусть, высунувшись из-за широкой государственной спины, узнают, как одиноко жить на белом свете!

Моя жизнь затворником меня здорово тяготила. Не то, чтобы мне нужно было общество, тем более состоящее из одних и тех же рыл, но сменить обстановку было просто необходимо. Меня не кормили, не поили, повар даже на меня не рассчитывал, составляя свой кальмаровый рацион паек, в машину я не спускался, ко мне никто не приходил.

А однажды, в неопределенное время суток, я проснулся и испугался, что умер. Мне вдруг показалось, что, раз меня на судне никто не замечает, значит, может, меня здесь и не существует? Я посмеялся над этим бредом про себя, но не очень искренне. Уж перед собой можно быть честным.

«Шестое чувство» с Брюсом Виллисом ненавязчиво всплывало в памяти. Я вышел в коридор — пустота. Спустился вниз, в кают-компанию. Мимо торопливо прошел палубный урка, не глядя на меня. Воровал из офицерского холодильника недоеденный сыр и китайскую колбасную продукцию. Он прошел рядом, словно меня и не заметил, а, может, он пронесся сквозь меня?

Я спустился в провизионку, съел одинокий банан, но не успокоился. На палубе было как обычно сыро и серо. Я прошел вдоль фальшборта до бака и обратно, подышал воздухом. Море равнодушно шелестело о борт, луна упряталась за тучи. Да почему так тихо вокруг, черт побери?

На шею шлепнулось что-то холодное и склизкое. Летучая рыбка, влюбленный кальмар! Потянулся рукой, чтобы выбросить за борт, но ничего на себе не нашел. Подозрительно!

На трапе, подымаясь в свою юдоль скорби, неожиданно столкнулся со вторым штурманом. Он легкомысленно сбегал по лесенкам, надеясь доесть то, что не успел спугнутый урка. На меня даже не посмотрел. Что-то это было нисколько не удивительно.

— Серега! Здорово! — сказал я, но он ускакал дальше, не сбиваясь с темпа.

Я не поленился вернуться за ним. Но в офицерском месс-руме его не обнаружил. Оказался он, как выяснилось, в кают-компании урок. Сидел себе и точил лук с колбасой.

— Ты чего это, Серега, не здороваешься?

Он поднял на меня свой лишенный остроумия взгляд. Казалось, он задумчиво смотрит сквозь меня, усердно перемалывая челюстями адскую пищу. И ведь промолчал, гад!