Густав Эмар - Лесник

Однако всадники приближались во весь опор. Когда до замка оставалось всего несколько метров, человек, с ног до головы одетый в черное, с золотой цепью на шее и с эбеновой тростью в руке, потребовал именем короля, чтобы их впустили.

— Королю тут делать нечего, — отчетливо произнес герцог. Тогда человек в черном развернул пергамент и с важным

видом приступил к чтению.

В это время Гастон уже сел на лошадь и тихо отдал приказание привратнику.

— Что ты хочешь сделать, Гастон? — спросил герцог.

— Проложить себе дорогу сквозь толпу этих негодяев.

— Они убьют тебя, дитя! — вскричал старик.

— Нет, дедушка, — возразил Гастон, смеясь, — они чересчур неловки для этого.

— Боже, Боже мой!

— Дедушка, благословите меня, — сказал молодой человек, обнажив голову.

— Да благословит тебя Господь, дитя мое! — произнес старик дрожащим голосом. — Всемогущий Боже! Неужели мне суждено лишиться и тебя, последнего и более всех дорогого моему сердцу!

— Господь сохранит меня, дедушка. Разве не должен я отомстить за ту, которая молится за нас на Небе?

— Да, сын мой, отомсти за свою мать!.. Но что я говорю? Они убьют тебя, эти люди!

— Не думаю, дедушка, но — ей-Богу! — если бы это и случилось, я устрою себе славные похороны. Поцелуйте меня в последний раз, дедушка, и отпустите.

Он наклонился к старику, который поцеловал его в лоб, проливая слезы.

— А теперь прощайте, дедушка! — вскричал Гастон. — Я опять бодр и полон сил!

— Постой, — сказал герцог, — я отвлеку их внимание. Человек в черном, не кто иной как алькальд министерского дворца, между тем докончил свое чтение.

— Если вы не отопрете ворота, — крикнул он, складывая опять свой пергамент, — в вас будут стрелять, как в мятежников, выступающих против воли короля!

— Вашего короля мы не знаем, — возразил старик звонким голосом.

В ту же минуту ворота отворились и Гастон, со шпагой в зубах и пистолетом в каждой руке, помчался во весь опор среди королевских посланников.

— Стрелять в бунтовщиков! — взревел алькальд.

— Огонь! — приказал герцог.

Два страшных залпа раздались почти одновременно.

Старик упал с пулей в груди, но тотчас опять встал.

Несколько минут продолжалась страшная свалка между Га-стоном и окружавшими его всадниками, наконец молодой человек проложил себе кровавый путь сквозь их ряды и с криком торжества скрылся из виду под горой, размахивая шпагой.

— Он спасен, благодарю Тебя, Боже! — воскликнул старый герцог, который ухватился за выступ стены, чтобы следить за бегством внука. — Господи, — прошептал он, — прими мою душу…

Он выпустил из рук опору, за которую держался, и упал бездыханный.

Старик был мертв.

Для европейца, только что высадившегося на американский берег, тропическая ночь представляет чудное ивеличественное зрелище: таинственно шелестит морской ветер в ветвях высоких столетних деревьев девственных лесов; небо, усеянное блестящими, как алмазы, звездами, простирает до крайних пределов небосклона свой лазоревый свод с темной каймой, которая смешивается с широко раскинутой гладью неподвижного океана; серебристый диск луны парит в эфире и, словно отражаясь в бесчисленном множестве зеркал, сверкает в зеленоватых лужицах, как бы неохотно оставляемых за собой, среди мрачных и грозных прибрежных скал, отступающими волнами.

Все спит, все отдыхает в дремлющей природе, только и видишь, словно во сне, постоянно набегающие на песчаный берег волны и слышишь однообразный назойливый гул насекомых, невидимая работа которых никогда не утихает.

О! Тропические ночи, что в тысячу раз светлее самых ясных и все-таки темных дней наших холодных северных стран, вы возвышаете душу, вливаете жизнь в истощенное тело, энергию в сердце, расслабленное унынием! Ничем нельзя передать упоительного обаяния, затаенного под вашим прозрачным и тем не менее таинственно-величественным покровом.

Если бы 28 февраля 1664 года человек посторонний или любопытный находился часам к четырем утра, примерно за час до восхода солнца, на вершине крутого утеса, милях в пяти к северу от города Чагреса, и, куря сигаретку или пахитоску, блуждал бы взглядом по бесконечной равнине океана, теперь спокойного, этот посторонний или любопытный присутствовал бы при зрелище, в котором ровно ничего бы не понял, несмотря на все усилия своего воображения.