Александр Дюма - Цезарь

Что приводило Катона в ужас, так это странная власть, которую приобретал над Римом Цезарь, находясь вдали от него. В то время, как эхо с Востока донесло весть о поражении Красса, эхо с Запала несло весть о победах Цезаря. Однажды Рим узнал, что Цезарь выступил в поход против германцев, с которыми был заключен мир, и истребил их триста тысяч человек!

Это было точно такое же нарушение соглашений, как и то, что Красс совершил в отношении парфян; вот только Красс оставил тридцать тысяч человек и потерял жизнь там, где Цезарь нашел новый случай увеличить свою славу и свою популярность.

Когда слухи об этой победе достигли Рима, народ шумно возликовал и потребовал благодарственного жертвоприношения богам. Но Катон, напротив, выступил с речью против Цезаря, который допустил такую несправедливость – напасть на народ, с которым был заключен мирный договор, и потребовал выдать Цезаря германцам, чтобы те могли сделать с ним все, что им заблагорассудится.

– Давайте почтим богов жертвоприношениями в благодарность за то, что они не наслали на всю армию безумие и дерзость, которыми одержим ее полководец; но накажем этого полководца, чтобы не навлечь на себя месть богов и не отяготить Рим бременем святотатства.

Стоит ли говорить, что предложение Катона было с негодованием отвергнуто. Цезарь в своих галльских дебрях узнал о добрых пожеланиях Катона в его адрес, и в свою очередь, в следующем письме в сенат осыпал Катона оскорблениями и обвинениями.

Среди этих обвинений важное место было отведено двум реестрам киприотских расчетов, один из которых утонул, а другой сгорел; а в отношении ненависти Катона к Помпею, Цезарь интересовался, не стал ли причиной этой ненависти отказ Помпея взять за себя дочь Катона.

На эти обвинения Катон ответил, что, для начала, не так уж важно, потеряны или сохранились эти пресловутые два реестра; что, не получив от Республики ни единой лошади, ни единого солдата, ни единого корабля, он привез с Кипра больше золота и денег, чем Помпей добыл всеми своими войнами и всеми своими победами, перевернув всю вселенную; что насчет того отказа, которым якобы ответил Помпей своему возможному тестю, все было как раз наоборот, это он, Катон, не пожелал иметь Помпея своим зятем; – не потому вовсе, что он счел Помпея недостойным породниться с ним, а потому, что он считал взгляды Помпея чересчур отличными от своих жизненных убеждений и принципов.

Помпей же, провозглашенный единственным консулом, как мы видим, восстановил в городе порядок и приговорил Милона, не смущаясь тем, что Милон был его человеком, и не оценив той услуги, которую Милон оказал ему, убив Клодия.

В результате чего изгнанное из Рима спокойствие, подобно Цицерону, совершило свое триумфальное возвращение. Цицерон назвал консулат Помпея божественным .

К чему все это вело Рим? К царскому правлению, – или, по меньшей мере, к диктатуре. В самом деле, слово царь было до такой степени ненавистно римлянам, что было бы величайшим безумием произносить его. То, что понималось под диктатурой, было далеко не так страшно. Конечно, еще была свежа в памяти диктатура Суллы; но диктатура Суллы была диктатурой аристократической, и вся знать, все патрицианство Рима в особенности, полагало, что такая диктатура лучше, чем трибунаты, подобные трибунатам Гракхов и Клодия.

Это кончилось тем, что Помпей ощутил себя достаточно сильным, чтобы сделать попытку.

По Риму распространился приглушенный слух, что Помпей-консул еще не мог совершить все то благо, к которому он стремился, а главное, помешать всему злу, которого он опасался.

И потом, после того, как это сожаление было высказано, люди, высказавшие его, меланхолично покачивали головами и говорили, словно вынужденные идти на эту крайность:

– Грустно признавать это, но Риму нужен диктатор.

Так что в городе только и слышалось, что эти слова, повторяемые вполголоса:

– Нужен диктатор! диктатор просто необходим.

И затем добавляли:

– И, откровенно говоря, не правда ли? только Помпей может быть диктатором!

Катон, как и все остальные, тоже слышал эти разговоры, и возвращался домой вне себя от бешенства.

Наконец, один человек взял на себя обязанность облечь в слова это настойчивое желание народа, эту насущную потребность Рима: этим человеком был трибун Луцилий. Он открыто предложил провозгласить Помпея диктатором. Но Катон был здесь; Катон поднялся после него на трибуну и расправился с ним так жестоко, что Луцилий едва не потерял свой трибунат.