Александр Дюма - Цезарь

Когда они скрылись, Публий обернулся к тем, кто стоял рядом с ним.

– Теперь, – сказал он, – поскольку нам остается только умереть, пусть каждый умрет так, как он хочет.

И поскольку, не владея правой рукой, он не мог убить себя сам, он подставил своему оруженосцу дыру в панцире, и тот вонзил ему меч в левый бок. Публий вздохнул и упал. Цензорин умер так же. Мегабакх убил себя сам. Оставшиеся убили себя все до последнего, кроме тех немногих, которых взяли живыми, и которые рассказали подробности этой ужасающей катастрофы.

Парфяне, узнав от своих пленников, какой высокий ранг занимал молодой Публий Красс, отсекли ему голову, надели ее на пику и поскакали с ней к основной армии римлян.

Наступление на парфян, предпринятое Публием, все же дало армии небольшую передышку. Красс, видя, что он уже не так стиснут, как раньше, собрал свои войска, и они начали отступать, сохраняя построение, к череде холмов, которая могла хотя бы отчасти ослабить напор парфянской конницы.

Его глаза с двойной надеждой были постоянно обращены в ту сторону, где исчез его сын, и откуда он ожидал увидеть его возвращение.

Публий, со своей стороны, некоторое время назад отправил к отцу несколько гонцов, прося у него помощи; но первые из них пали под стрелами парфян. В самую тяжкую минуту Публий повторил попытку.

Одному из посланцев удалось, избегнув тысячи смертей, пробиться через ряды неприятеля, и в тот миг, когда Красс уже почти достиг ближайшего холма, он вдруг увидел несущегося к нему во весь опор всадника и остановился, чтобы подождать его.

– Красс, – крикнул ему тот, – твой сын и его люди погибнут, если ты сейчас же не пошлешь им помощь.

И едва всадник произнес эти слова, он рухнул с лошади, как если бы всех его сил хватило только на то, чтобы прискакать сюда и передать эту весть. Красс на миг замешкался в нерешительности; но потом чувства взяли над ним верх, и он приказал армии поворачивать и шагать на помощь к его сыну.

Но не успели они пройти в указанном направлении и ста шагов, как со всех сторон снова раздались крики, и одновременно возобновилось ужасающее рокотание парфянских тамтамов. Римляне остановились, ожидая нового сражения. Парфяне показались вновь.

Они по-прежнему растягивались вокруг римлян кольцом, но одна плотная группа отделилась и поскакала прямо на них.

Впереди этой группы ехал человек, неся на острие копья человеческую голову, и кричал:

– Каких имеет родителей и к какому роду принадлежит тот, чью голову вы видите? Говорят, что его отца зовут Красс; но мы совершенно этому не верим: невозможно, чтобы такой благородный и доблестный юноша, как тот, кому принадлежала эта голова, был сыном такого трусливого и бессердечного отца.

Римляне разглядели их страшный трофей и узнали в нем голову Публия. Но никто не ответил парфянам; только Красс горестно вскрикнул и спрятал лицо за своим щитом. В тот день римляне видели много ужасного; но ничто не показалось им тягостнее этого зрелища.

Самые мужественные сердца затрепетали; самые закаленные души изнемогли от боли; такая слабость поразила римлян, что среди них убитый горем отец первым вновь обрел душевную силу.

Он решительно оглянулся вокруг. И увидев, что все сражены этой бедой еще сильнее, чем страхом:

– Римляне, – вскричал он, – эта мука только моя! Удача и слава Рима заключена в вас; так поднимите же голову!.. Пока вы живы, Рим не побежден; если вы испытываете сострадание к отцу, который потерял свое дорогое дитя, своего сына, который успел прославиться среди вас своей отвагой и мужеством, смените вашу жалость на гнев, и обратите этот гнев против врага! Не давайте случившемуся сломить вас; те, кто желают совершить великие дела, должны пройти через великие испытания. Такую же цену заплатил Лукулл за победу над Тиграном, и такую же кровь пролил Сципион, разбив Антиоха. Наши предки потеряли на Сицилии тысячу кораблей, и лишились в Италии многих преторов и полководцев; но разве, в конце концов, они не одерживали верх над всеми, кто сначала побеждал их?… И поверьте, что не из-за одной только благосклонности удачи, но благодаря непоколебимой стойкости и отваге, с какими они встречали все великие несчастья и бедствия, римляне достигли той мощи, которую они имеют сегодня. – Вперед, солдаты! – сказал он, – кричите боевой клич! докажем этим варварам, что мы по-прежнему римляне, повелители мира!

И он первым издал боевой клич.

Но ему ответило лишь слабое эхо, нестройное, разрозненное, беспомощное. Парфяне же, напротив, отозвались кличем звучным, грозным, полным силы. Вскоре они перешли к действию.