Александр Дюма - Цезарь

Помпей, чванливый, своенравный, неверный друг, нерешительный политик, посредственный, наконец, человек, – Помпей имеет клиентов, почитателей, фанатиков; эти клиенты, почитатели и фанатики – люди более значительные, чем он сам: это Катон, Брут, Цицерон; Цицерон в особенности испытывает к нему то увлечение, которое испытывают к капризной и ветреной любовнице; он хочет восхищаться Цезарем, но может только любить Помпея.

И теперь взгляните на Цезаря: кто его клиенты? Кучка мерзавцев: Антоний, грабитель, пьяница, распутник; Курион, несостоятельный должник; Целий, сумасшедший; Долабелла, мечтающий об отмене долгов, зять Цицерона, заставивший свою жену умереть от горя. Только ставленники, но не друзья! Антоний и Долабелла сговорятся против него; он не решится ходить без эскорта мимо дома последнего: почитайте письма Аттика. И все они кричат, все они ругают, все они позорят его. Милосердие Цезаря утомляет этих авантюристов; пролить немного крови было бы только к лучшему!

Цезарь знает, что на его стороне нет ничего хорошего, кроме него самого. После того, как он был демагогом, бунтарем, распутником, расточителем, Цезарь делается цензором, блюстителем нравов, консерватором, экономом.

Разочаровавшись в своих собственных друзьях, кем он окружает себя? Помпеянцами. После того, как он их победил, он их простил; после того, как он их простил, он осыпал их почестями: он назначил Кассия своим легатом; он сделал Брута наместником Цизальпинской Галлии; он сделал Сульпиция префектом Ахеи. Все ссыльные постепенно возвращаются и снова занимают положение, которое они занимали до гражданской войны; если вдруг возвращение того или иного проскрипта наталкивается на какие-нибудь трудности, Цицерон оказывается тут как тут, и устраняет их.

Вдобавок сенат воздвиг храм, в котором Цезарь и Богиня подают друг другу руки; сенат проголосовал за золотое кресло для него, за золотой венок, за статую в ряду царей, между Тарквинием Великолепным и старшим Брутом, за надгробие в Померии, чего никто не удостоился до него. Он прекрасно сознавал, что все эти почести скорее опасны, чем полезны; но кто посмеет убить Цезаря, когда весь мир заинтересован в том, чтобы он жил?

«Некоторые, – говорит Светоний, – подозревали, что Цезарь не хотел дольше жить. Этим объяснялось его безразличие и к своему плохому самочувствию, и к предчувствиям его друзей. Он отослал свою испанскую охрану. Он предпочитал умереть, чем все время бояться смерти».

Его предупредили, что Антоний и Долабелла строят против него козни; он покачал головой.

– Бояться следует вовсе не этих полных и румяных физиономий, сказал он; а вот этих бледных и худощавых!

И он указал на Кассия и Брута.

Наконец, когда все склонились к его мнению и стали уверять его, что Брут затевает заговор:

– О! – сказал Цезарь, – ощупывая свои похудевшие руки, Брут подождет, пока это слабое тело рассыплется само собой.

Передо мной лежит один старый перевод из Аппиана; он датирован 1560 годом и принадлежит «монсеньору Клоду де Сейсселю, первоначально епископу Марсельскому, а впоследствии архиепископу Туринскому», как тогда писали.

Я читаю первые строки главы XVI; они изложены такими словами:

«Завершивши междоусобные войны, воротился Цезарь в Рим, и явил себя зело гордым и устрашающим всему народу, боле всех, кто до него был; и потому были ему возданы все почести человеческие и божеские».

Какое наставление заключено в этих четырех строках, и как ясно выражена мысль автора его наивным слогом!

Только правда ли это, что все эти великие почести были пожалованы Цезарю только из страха? Со стороны сената, да; – со стороны народа, нет.

Цезарь восстановил Коринф, Капую и Карфаген; – эти уже оплаканные города, казавшиеся безвозвратно ушедшим сном! – Цезарь расселил колонии на северо-востоке, на востоке, на юге; Цезарь распространил Рим на весь мир; Цезарь призвал весь мир в Рим; – потому что не об одном только Риме и не об одной только Италии думал этот безграничный гений, который, оглянувшись вокруг, с удивлением увидел, что воевать ему больше не с кем, и не знал, куда ему приложить себя.

В то самое время, когда он возводил храм посреди Марсова поля, строил амфитеатр у подножия Тарпейской скалы и библиотеку на Палатинском холме, чтобы собрать в ней все сокровища человеческого знания, и когда он назначал хранителем своей библиотеки Теренция Варрона, самого ученого человека своего времени, он хотел одновременно, возобновив эти столько раз начатые и столько раз заброшенные работы, прорезать каналами Коринфский и Суэцкий перешейки, чтобы соединить не только два греческих моря, но и Средиземное море с Индийским океаном. Это предприятие было поручено Аниену.