Жюль Верн - Капитан Немо

– Во всяком случае попробовать не мешает, – сказал Спилет.

– Вот и попробуем, – ответил инженер.

Разговор этот происходил 30 октября, ровно через десять дней после того, как потерпевший крушение с острова Табор стал пленником в Гранитном дворце. День выдался отличный, и летнее солнце согревало своими лучами весь остров.

Сайрес Смит и Пенкроф вошли в комнату, отведенную для неизвестного. Он лежал у окна и смотрел на небо.

– Пойдем, друг мой, – сказал ему инженер.

Неизвестный в ту же минуту встал, внимательно посмотрел на Сайреса Смита и, не говоря ни слова, последовал за ним. Пенкроф шел последним, качая головой, и, видимо, не слишком верил в успех эксперимента.

Подойдя к двери, Смит и Пенкроф вместе с пленником сели в корзину подъемника, а Наб, Герберт и Гедеон Спилет ожидали их у подножия скалы Гранитного дворца. Корзина быстро спустилась вниз, и через несколько минут все собрались на песчаном берегу.

Колонисты отошли немного в сторону от неизвестного, предоставив ему почти полную свободу.

Неизвестный сделал несколько шагов и подошел к самому морю. В глазах его засветилась жизнь, он казался очень взволнованным, но не делал никаких попыток к бегству. Он смотрел на волны, которые, догоняя одна другую, бежали к берегу и замирали на песке.

– Но он видит пока только море, – заметил Гедеон Спилет. – Возможно, оно не вызывает в нем желания бежать!

– Да, конечно, – ответил Сайрес Смит. – Надо отвести его на плато, к опушке леса. Там испытание даст уже настоящие результаты.

– Ему все равно не убежать, потому что мосты подняты, – сказал Наб.

– О, не такой это человек, чтобы его мог остановить ручей вроде Глицеринового! – возразил Пенкроф. – Он не то что переплывет, а перелетит через него одним прыжком!

– Увидим, – кратко ответил Смит, не отрывая глаз от своего пациента.

Затем неизвестного повели к устью реки Милосердия, а оттуда все вместе, пройдя по левому берегу реки, поднялись на плато Дальнего Вида.

Дойдя до края леса, где уже росли большие деревья, неизвестный остановился и, прислушиваясь к шелесту листьев, колеблемых легким ветерком, с наслаждением вдохнул острый опьяняющий запах, пронизывающий воздух, – и глубокий вздох вырвался из его груди.

Колонисты стояли немного позади неизвестного, готовые остановить его, если бы он вдруг вздумал бежать.

И действительно, казалось, неизвестный был очень близок к тому, чтобы броситься в ручей, отделявший его от леса, бедняга даже сделал движение в ту сторону… Но почти тотчас же он опомнился, отошел назад, опустился на землю, сгорбился, и крупные слезы градом полились у него из глаз.

– О, ты плачешь! – взволнованно воскликнул Сайрес Смит. – Значит, ты снова стал человеком!

Тайна, требующая разъяснения. – Первые слова неизвестного. – Двенадцать лет на острове. – Признание. – Исчезновение. – Уверенность Сайреса Смита. – Постройка мельницы. – Первый хлеб. – Самоотверженный поступок. – Пожатие руки.

Да, несчастный плакал! Вероятно, какое-то воспоминание промелькнуло у него в мозгу, и, как сказал Сайрес Смит, слезы снова сделали его человеком.

Колонисты позволили неизвестному некоторое время побыть на плато и даже отошли от него подальше, чтобы он мог чувствовать себя совершенно свободным. Но пленник и не думал воспользоваться этой свободой, и поэтому Смит решил вернуться вместе с ним в Гранитный дворец.

Через два дня после этого испытания неизвестный, по-видимому, почувствовал желание принять активное участие в жизни колонистов. Он, очевидно, слышал и отлично понимал все, что ему говорили, но по какой-то непонятной причине до сих пор не произнес ни слова. А между тем дар речи вернулся к нему, потому что однажды вечером Пенкроф, приложив ухо к двери его комнаты, слышал, как неизвестный бормотал следующие слова:

«Нет!.. Чтобы здесь!.. Ни за что!.. Никогда!»

Моряк передал эти слова товарищам.

– Тут кроется какая-то тайна! – сказал Сайрес Смит.

Затем неизвестный вдруг принялся за работу и стал копать грядки на огороде. Во время работы он часто останавливался и долго стоял, по-видимому погруженный в свои мысли. Инженер настойчиво советовал не мешать незнакомцу, особенно в такие минуты уединения. Если же случайно кто-нибудь подходил к нему слишком близко, он поспешно отступал назад и, по-видимому, готов был разрыдаться от скорби.

Может быть, все это происходило потому, что его мучили угрызения совести? По-видимому, это было именно так, и Гедеон Спилет как-то раз, когда зашла речь о странном поведении неизвестного, заметил: