Игнатий Дворецкий - Веранда в лесу

Л и д а. Сколько там было нефти?

П а х о м о в. Немного.

К о р о в и н. Да, немного, и, конечно, в это время уже пошла тюменская нефть… Да! Но драка была! Десятки миллионов тонн!.. А Бузулукский бор жив-здоров, существует!

Ч е р в о н и щ е н к о. Чаю хочу! Давно хочу чаю!

С в е т л а н а Н и к о л а е в н а (словно очнувшись) . Сейчас пойдем за стол… Цыгане поют… Когда еще услышим! Когда?

К о л я. Пошли, Иван Степаныч, выпьем! Мужчины, за мной! Начнем готовить шараду. Пять минут подготовки, смеху на два часа… Пойдемте, Анна Васильевна?

А н я. Пойдем посмеемся! (Уходит за мужчинами.)

Песня вдали крепнет. Катя села на ступеньку.

Л и д а. Вспомнила Денисова, Света? Мы там сразу поставим дело как надо! Далеко это, в стороне от всего… никакой промышленности! Там, на Севере, можно еще многое сохранить… Надо ехать, и надо что-то делать, без цели жить нельзя.

С в е т л а н а Н и к о л а е в н а. Почему вы обо мне не подумали?

Л и д а. Ты это серьезно говоришь?

С в е т л а н а Н и к о л а е в н а. А куда мне деться, если начнут разработки? Куда?

Л и д а. Да ты знаешь… Знаешь…

С в е т л а н а Н и к о л а е в н а. Ну что говорить!

Л и д а. Да если ты захочешь… С твоим опытом! Только скажи Денисову, намекни! Света! Я люблю тебя, Света. Ты была нам замечательной матерью. Я всегда понимала это… Всегда! И поражалась, откуда в тебе столько доброты, терпения…

С в е т л а н а Н и к о л а е в н а (улыбаясь сквозь слезы) . Ну, за стол! Выпьем за рабу божью Светлану еще раз! Идем, Катя.

К а т я (плачет) . Сейчас.

Л и д а. Не плачь, Катя.

К а т я (всхлипывая тихо) . Я не плачу.

Песня крепнет, приближается. С т а р ы й ц ы г а н с гитарой выводит на поляну соплеменников. Обратясь к веранде, поют старинную величальную песню.

1977

Дорога туда вела одна — морем, другой не было. За здешними пределами повсюду море это называли озером, в самой Давше название «озеро» не принимали. Вся стать у озера морская, ветер ураганный, вал высокий. Русские произносили «Давша́», с ударением на последнем слоге, буряты — «Давшэ-э», как бы с легким протягом. Что означает это слово — не знаю, хотя бывал часто. Много лет мне хотелось историю, случившуюся там, изложить в форме театральной драмы, и вроде видел, как это получится на сцене, но Театр ставил условия, а материал так долго упорствовал и сопротивлялся, что, казалось, время его ушло. После, когда пьесу не так давно сыграли в нескольких театрах, стало очевидным, что давшинская история не только не устарела, но приобрела некий занятный смысл, который раньше ускользал почему-то. Может быть, не хватало немного вымысла…

С а в е л и й — бывший солдат.

Е л е н а Н и к а н о р о в н а — жена Савелия.

К е х а — комендант.

О к с а н а — жена Кехи.

Ш е с т е р н и к о в — рассказчик.

П а в е л — сын Елены Никаноровны.

Ч у п и к о в — бухгалтер.

М а р и н а — жена Чупикова.

В о л о д я — радист.

Н е л я — жена Володи.

Кровать, вероятно, будет приподнята над площадкой, являющей в нашем воображении дом, двор, берег моря и прочее. В том, что старая, но крепкая деревянная кровать, залосненная до тусклости, до блеска, возвышается точно башня какой-то крепости, нет особых намеков. «Вознесение» кровати, я надеюсь, потеснит скучный и надоевший быт. Ремарки о костюмах определяют дух, но не букву, костюмы могут быть нейтральными. По ходу дела мы, вероятно, услышим оркестр, который вначале исполнит громкий военный марш с трубами и литаврами. Затем выйдет Ш е с т е р н и к о в, затем П а в е л, и первый не будет знать, что за ним следует второй. Павел, юный гигант, остановится, следя за Шестерниковым, не сводя молящих глаз. Шестерников, в грубых ботинках, в военных брюках навыпуск, в клетчатой рубахе с подвернутыми рукавами, дойдет до края. Павла для него по-прежнему как бы не существует. Он помедлит задумчиво и начнет воспоминания сдержанно, с горечью.

Ш е с т е р н и к о в. Семья Мюселькеевых тут жила, на Байкале, в ста километрах. Им нужен был курорт. Необходимость такая серьезная, что покинули насиженное место в один миг. Курорт этот здесь вот у нас, неподалеку, на краю Давши. В старой избушке, у леса. Пар висит над избушкой, дверь обита железом. Войдешь — и озерко у ног. Лежать в воде приятно, не замечаешь гнилых стен, и чахлых грибов на бревнах, и птичьего дерьма. Птицы все загадили, все щели. Бывает, на водопой и на купанье слетаются сотни, потом вдруг все исчезнут надолго, это странно, я слежу. Я их кольцую, иногда вскрываю, они молчат. Фамилия моя Шестерников, но профессии я естественник, как говорили прежде — натуралист, это между прочим.