Стасик (встает с колен. Забегал в последний раз). Что с вами, люди? Кто первый и кто последний в очереди на Токтогульскую ГЭС? Отчего это безлюдно стало на Золотых пляжах Апшерона? Для кого я сажал цветы? Почему?.. Почему в тысяча девятьсот семидесятом году ЮНЕСКО не отметило две тысячи лет со дня кончины египетской царицы Клеопатры?!..
И снова замерзает, на этот раз со склоненной головою и скрестив на груди руки, а-ля Буонапарте в канун своего последнего Ватерлоо. И так остается до предстоящего через несколько минут вторжения медперсонала.
Прохоров. Алеха!
Алеха (тяжело дышит). Да… я тут…
Прохоров (тормошит). Алеха!..
Алеха. Да… я тут… прощай мама… твоя дочь Любка… уходит… в сырую землю.
Запрокидывается и хрипит.
Мой пепел… разбросайте над Гангом…
Хрипы обрываются.
Прохоров. Так что же это… Слушай, Гуревич, я видеть начинаю плохо…
Уже исподлобья.
А тебе — ничего?..
Гуревич. Да видеть-то я вижу. Просто в палате потемнело. И дышать все тяжелее… Ты понимаешь: я сразу заметил, что мы хлещем чего-то не то…
Прохоров. Я тоже почти сразу заметил… А ты, если сразу заметил, почему не сказал?
Гуревич. Мне просто показалось…
Прохоров. Что тебе показалось?.. А когда уже передохла половина палаты, тебе все еще казалось?..
Злобно.
Умысел у тебя был. Ум-мысел. Вы же не можете… без ум-мысла…
Гуревич. Да, умысел был: разобщенных — сблизить, злобствующих — умиротворить… приобщить их к маленькой радости… внести рассвет в сумерки этих душ, зарешеченных здесь до конца дней… Другого умысла не было…
Прохоров. Врешь, ползучая тварь… Врешь… Я знаю, чего ты замыслил… Всех — на тот свет, всех — под корень… Я с самого начала тебя раскусил… Ренедекарт… С-с-су-чара…
Пробует подняться с кровати и с растопыренными уже руками надвигается на спокойно сидящего Гуревича. Но уже не в силах, что-то отбрасывает его назад, в постель.
С-сученок…
Гуревич. Выражайся достойнее, староста… Что проку говорить теперь об этом?.. Поздно. Я уже после Вовиной смерти понял, что поздно. Оставалось только продолжать.
Прохоров. Ты мне просто скажи — смертельную дозу… мы уже перевалили?
Гуревич. По-моему, да. И давно уже.
Обмениваются взглядами, полными бездонного смысла. Продолжает темнеть.
Прохоров. Абзац, значит… Ну, тогда… Там еще чуть-чуть плещется на дне… Ты слушай: прости, что я в сердцах на тебя нашипел… На тебе нет никакой вины… Налей, Гуревич, весь остаток — пополам. Ты готов?
Гуревич (совершенно спокойно). Готов. Но только здесь умирать противонатурально. Меж крутых бережков — пожалуйста. Меж высоких хлебов — хоть сейчас… Но здесь!..
Чокаются кружками. Дышат еще тяжелее прежнего.
И потом, мне предстоит вначале большое дело… один обещанный визит…
Прохоров, ухватившись за горло и за сердце, клонится и клонится к подушке.
Гуревич (машинально продолжает долбить). Они там маевничают… У них шампанское льется со стерлядями… У них райская жизнь, у нас — самурайская… Они — бальные, мы — погребальные… Но мы люди дальнего следования… Сейчас мы встанем… Изверг естества… неужели с ней? Уже несколько часов с ней?.. «Гуревич, милый, все будет хорошо», — так она сказала. Сейчас, сейчас…
Вскакивает и опять обрушивается на стул.
За сценой — или изнутри стен — упадническая песня Надежды Обуховой «Ох, ты ноченька, ночка темная…» и т. д.
Ты звал меня на ужин, Мордоворот, так я — к завтраку… Чудотворная девка! Натали!.. Пока я тут сижу, они в это время… Господи, не мучай… они в это время…
Роняет голову на тумбочку и вцепляется в волоса.
Боже милосердный! И почти ничего не вижу… Библию мне и посох — и маленького поводыря… за малое деяние пойду по свету — благовестить… Теперь я знаю, что и о чем — благовестить.
С тяжким трудом приподымается со стула, вцепившись в тумбочку всей душою, — только б не упасть, только б не упасть.
Пока еще хоть немножко осталось зрения — я доберусь до тебя, я приду на завтрак… С-с-скот…
Отрывается от тумбочки. Качнувшись, делает первый шаг, второй.
Ничего, я дойду.
Третий шаг, четвертый. Спотыкаясь в темноте о труп Михалыча, падает. Медленно, ухватившись за спинку чьей-то кровати, встает.
Читать дальше