Жан Расин - Трагедии

О, боже праведный!

Но тут мне, оробелой,
Явилось вдруг дитя в одежде снежно-белой,
Что на священниках еврейских видим мы,
И свет моим глазам опять блеснул из тьмы.
Однако чуть во мне волненье усмирилось
И с умилением я в отрока вперилась,
Как сердце у меня от боли вновь зашлось —
Изменник сталью мне пронзил его насквозь.
Такой испуг, в меня вселенный сновиденьем,
Сочтете, может быть, вы просто наважденьем.
Я со стыдом себе твердила и сама,
Что страх мой — лишь игра усталого ума.
Но нет! Будь я права, все кончилось бы разом,
А этот сон смущал мне дважды дух и разум,
И дважды отрок тот мне, спящей, представал,
Готовясь в грудь мою вонзить стальной кинжал.
Я так измучилась и так затосковала,
Что пала наконец пред алтарем Ваала
В надежде, что покой сумею обрести.
Со страху человек на все готов пойти!
Вот почему меня направила тревога
И в храм еврейского безжалостного бога.
Я думала: как он ни гневен, ни суров,
Все ж не смягчить его не может вид даров.
Прости, Ваалов жрец, мне это прегрешенье.
Вхожу. Народ бежит. Умолкли песнопенья.
Первосвященник мне грозит жезлом своим.
Он говорит, и тут — о ужас! — рядом с ним
Я вижу отрока коварного воочью
Таким, каким во сне он мне явился ночью [289].
Нет, не ошиблась я! Все тот же лик а взгляд,
Все тот же белизной сверкающий наряд...
Да, это он стоял вблизи от Иодая,
Но был отослан прочь, чуть подошла туда я.
Вот почему к себе я во дворец нейду
И, задержавшись тут, от вас совета жду.
Скажи, Матфан, что мне все это предвещает?

И сон меня страшит, и явь меня смущает.

Видал ли, Авенир, ты отрока того?
Кем он рожден на свет, и как зовут его?

С первосвященником два мальчика стояли.
Один был сын его, коль мне глаза не лгали.
С другим я незнаком.

Царица, слов не трать.
Обоих следует тебе к рукам прибрать.
Ты знаешь, Иодай ценим высоко мною,
А я за зло чинить не склонен зло двойное
И справедливости одной ищу во всем,
Но будь сам Иодай преступнику отцом,
Он разве б не казнил его без колебанья?

Как может мальчик быть виновен в злодеянье?

Во сне держал он нож, а сон — небесный знак,
В ошибку ж небеса не могут впасть никак.
Чего еще искать?

Но разве сон — улики?
Младенца кровь пролив, свершим мы грех великий.
Узнаем хоть сперва, кто он и кем рожден.

Нет. Он опасен нам, а, значит, уличен.
Ведь если у него родня и предки знатны,
Он должен тем скорей исчезнуть безвозвратно;
А если, к счастью, он — людей безвестных сын,
Что за беда, коль жизнь отдаст простолюдин?
Обязан государь быть на расправу скорым:
Порой спасают трон лишь быстрым приговором.
Не след царей смущать сомненьем никогда.
Кто заподозрен, тот виновен до суда [290].

В устах жреца звучат такие речи странно.
Я с детских лет мужал на поле славы бранной,
Орудьем мщения царям служа в бою,
Но за безвинного свой голос подаю.
А ты, Матфан, кто быть отцом обязан сирым
И умягчать сердца в годину гнева миром,
За рвенье выдаешь свой мстительный расчет
И требуешь: пусть кровь обильнее течет.
Быть искренним ты мне, царица, разрешила,
И я дерзну спросить: что страх тебе внушило?
Сон? Слабое дитя? Но отрок мог вполне
Быть и не тем, кого ты видела во сне.

Не спорю, Авенир, ошиблась я, наверно,
И сон пустой меня разволновал чрезмерно,
Но чтоб сомнения нас не терзали впредь,
На отрока вблизи должна я посмотреть.
Вели детей сюда доставить неотложно.

Боюсь...

Иль отказать мне в послушанье можно?
И как я твой отказ должна истолковать?
Он подозрения в меня вселит опять.
Пусть Иодай ко мне детей ведет живее.
Я тоже иногда повелевать умею.
Добра — порукою тому мои дела —
К священству вашему я, Авенир, была.
Хоть на меня оно, как всем давно известно,
Возводит клевету бесстыдно и бесчестно,
Никто не пострадал, и цел доныне храм.
Но искушать себя я более не дам.
Пусть помнит Иодай, чья дерзость безгранична,
Что оскорбления я не стерплю вторично.
Ступай!