Жан Расин - Трагедии

Я вся дрожу... Но кто виновен в оскверненье?

Уже родитель мой, взяв хлебы предложенья,
Плод жатвы, что господь опять нам подарил,
Вознес их на алтарь и руки обагрил
Невинных мирных жертв дымящеюся кровью
И внутренности их воздел горе с любовью,
А наш Элиаким, весь в белом полотне [283],
Прислуживал ему, со мною наравне.
И вот уж кровью жертв священники кропили
Алтарь предвечного и всех, кто в храме были,
Как вдруг послышался в притворе смутный гул
И сразу же к дверям все взоры притянул.
Стоит в них... Смею ли, смогу ль произнести я?
Стоит в них женщина, и это — Гофолия.

О небо!

Голову подняв, она идет
Туда, куда закон закрыл для женщин вход,
И направляется с отвагою безбожной
К святилищу, где быть одним левитам можно.
Народ, теснясь, бежит — смятеньем он объят.
Отец же мой... О, сколь его был грозен взгляд!
Таким лишь Моисей взирал на фараона.
"Царица, — молвил он, — не нарушай закона.
Жене и грешнице нет доступа сюда.
Уйди, иль проклята ты богом навсегда!"
Свирепо на него царица поглядела
И злобную хулу изречь в ответ хотела,
Но тут, я думаю, господень херувим
Предстал пред ней с мечом сверкающим своим [284],
Затем что немота язык ее сковала,
И прежней дерзости как сроду не бывало,
И взор оцепенел — читался в нем испуг:
Она увидела Элиакима вдруг.

Ужель приметить ей Элиакима дали?

За ней, жестокою, мы оба наблюдали,
И пригнетал к земле нас ужас ледяной.
Но тут священники, пред нами встав стеной,
Велели нам уйти. Вот все, что мне известно
О том, как осквернен наш праздник благочестный.

Ах! Мальчика отнять задумали у нас.
Затем лишь и пришла сюда она сейчас.
Я слезы лью, а он, быть может, о пощаде...
Его, о господи, спаси Давида ради!

О ком ты плачешь, мать, с прискорбием таким?

Ужель в опасности дитя Элиаким?

Быть может, чем-то он царице неугоден?

Кому опасен тот, кто беден и безроден?

Вот и она. Уйдем. Не след встречаться с ней.

Отбудем, госпожа, отсюда поскорей.
Тут все тебя гневит, твою гордыню раня.
Пусть населяют храм священники, как ране,
А ты вернись назад в свой царственный чертог,
Где сердцем отдохнешь от шума и тревог.

Как видишь, не могу: душа моя мятется.
Но где Матфан? Тебе позвать его придется,
И попытаюсь я найти в беседе с ним
Мир, что так нужен мне и так недостижим.

Прости, что за него отважусь я вступиться.
На Иодаев пыл тебе не след гневиться.
Закон нам свыше дан — бог заповедал сам,
Как надлежит блюсти его алтарь и храм,
Где править чин должны лишь Аарона чада,
Левиты ж — помогать в свершении обряда,
И — тут особенно завет творца суров —
Вовек запрещено им чтить других богов.
Мать и жена царей, что управляли нами,
Ужель неведомы тебе порядки в храме
И знаешь ты закон так плохо, что сейчас...
Но вот и твой Матфан. Я оставляю вас.

Тебя не отпущу отсюда никуда я.
Забудем временно и дерзость Иодая,
И суеверие, которое велит,
Чтоб иноземцу вход был в этот храм закрыт [285].
Тревогою иной удручена я боле.
Я знаю, Авенир, ты вырос в ратном поле
И служишь преданно, душой неколебим,
Как богу своему, так и царям своим.
Останься.

Место ль тут царице всемогущей?
Что так тебя томит? Забота? Страх гнетущий?
Чего тебе искать среди врагов своих?
Как очутилась ты в нечистом храме их?
Ужель угас тот гнев, что за непослушанье...

Матфан и Авенир, внемлите мне в молчанье.
Я не намерена о прошлом говорить
Иль объяснять, зачем пришлось мне кровь пролить.
Свершила я лишь то, что долгом почитала,
И как бы злобно чернь сегодня ни роптала,
Не ей, мятежнице, судить мои дела,
Коль небо говорит, что я права была.
Одерживаю верх я в каждом бранном споре.
Власть Гофолии чтут от моря и до моря [286].
Мир в Иерусалим был мною принесен
И путь на Иордан арабам прегражден.
Я филистимлян к нам ни разу не впустила
И дань, как прежние цари, им не платила.
Владыка Сирии меня сестрой зовет,
А тот, кем истреблен мой венценосный род,
Кто и меня сгубить едва не ухитрился,
Надменный Ииуй в Сама́рии укрылся:
Убийце этому везде грозит войной
Сосед, что на него искусно поднят мной [287],
И он за благо счел со мною не тягаться.
Своей победою могла б я наслаждаться,
Но смутная боязнь, предвестница беды,
Мне отравила вдруг моих удач плоды.
Увидела я сон (хоть снов ли мне страшиться!),
И с этих пор душа тоскует и крушится,
И позабыть его ей ни на миг невмочь.
Так вот, передо мной в одну глухую ночь
Предстала мать моя Иезавель неслышно.
Она, как в смертный час, была одета пышно.
Гордыню не сломил в ней даже натиск бед,
И на ее лице еще виднелся след
Румян [288], которыми прикрыла в день кончины
Она прочерченные временем морщины.
И я услышала: "Суров еврейский бог.
Вострепещи: на смерть он и тебя обрек.
О дочь достойная, испытываю жалость
Я к участи твоей". И тут мне показалось,
Что, смолкнув, надо мной чело склонила мать.
Простерла руки я, спеша ее обнять,
Но с трепетом узрел мой взор, к ней устремленный,
Лишь ноги, кисти рук и череп оголенный
В пыли, впитавшей кровь и вязкой, словно слизь,
Да псов, которые из-за костей дрались.