Исидор Шток - Пьесы

М и л о ч к а (ей неловко за резкость девушки, решительно) . Подождем Шкару.

Н и к а. Ни одной секунды я не останусь в этом доме!

Вбегает Ш к а р н и к о в, забыв произнести свое обычное приветствие, не сняв шляпы и пальто, он кричит от самой двери.

Ш к а р н и к о в. Вы уже слышали?

М и л о ч к а (замирает) . Что еще случилось?

Ш к а р н и к о в. Вы, значит, не знаете? (Опускается на кресло.) Полчаса тому назад в своем рабочем кабинете от разрыва сердца умер Иван Саратов.

Движение Милочки и Ники.

Я пришел туда, когда было уже все кончено. У подъезда две машины скорой помощи. В кабинете реаниматоры… Все напрасно… Разрыв сердца и аорты…

Сушкин бросается к двери, расталкивая всех. Шкарников его задерживает.

Подожди, Лева. Тебя не пустят. Заводоуправление оцеплено. Бесполезно. Он ведь был у тебя сегодня? Жаловался на сердце, на здоровье?

С у ш к и н (чуть слышно) . Он никогда не жаловался… Никогда…

М и л о ч к а (обнимает прижимающуюся к ней Нику) . Ну, не дрожи ты, дочка, не дрожи…

Ш к а р н и к о в (Сушкину) . Что ты смотришь на меня? Включите радио.

Сушкин включает радио. Вальс.

Верьте мне, чудес не бывает, все кончено…

Сушкин распахивает окно. В комнаты вливаются шум улицы, детские голоса, звонки трамваев.

М и л о ч к а. Надо позвонить по телефону. Шкара, сказать гостям, что все отменяется.

Н и к а. Не надо никому звонить. Подождите еще…

Ш к а р н и к о в. Чего ждать?! Геннадий тоже считает, что ни о какой свадьбе и речи не может быть.

Входит Р у ф и н а с огромным букетом белых хризантем, торжественно ставит их в вазу посреди стола.

Р у ф и н а. Вот они! Белые, как положено. Глядите!

З а н а в е с.

Идет без антракта, сразу после второго.

Во время перестановки звучит песня о палатке. Ее поет Лев Алексеевич Сушкин.

Открывается занавес. Убран свадебный стол, унесены стулья. За окном ночь. В комнате С у ш к и н и М и л о ч к а.

С у ш к и н. Порой кажется, ничего вокруг нет. Только степь и палатки… И зима… Ветер знойкий такой, и костры горят, много костров…

М и л о ч к а. В тридцатом году палаток совсем мало оставалось, бараки строили. А в тридцать первом палатки совсем убрали. У нас бараки красиво назывались: «Имени светлого будущего», «Мы со Сталинградского!..» «Смерть капитализму».

С у ш к и н. «Сакко и Ванцетти»… Отстоял я, помню, две смены подряд, прибегает Ефим Стрельников. «Где Старшой?» — «Спит Старшой». — «Буди его! На станцию состав с огнеупором приехал, разгружать некому». — «Вставайте, славяне, быстро на станцию». Ванюшка говорит: «Я с вами пойду, дядя Лева…» — «Тебе нельзя, Ваня, фабзайцы спать должны». — «Что же вы все на разгрузку уйдете, а я один здесь останусь? Я не согласен. Посмотрите, дядя Лева, сталинградцы уже вышли, за ними турксибовцы, за ними «Сакко и Ванцетти». А дядя Шкара оркестр привел. Две трубы, барабан, два баяна. Возьмите меня, дядя Лева, возьмите…» (Плачет.)

М и л о ч к а. Разве сталевары плачут, дядя Лева?

С у ш к и н. Когда у огня жарко — плачут.

Входит Ш к а р н и к о в.

Ш к а р н и к о в. Где Ника?

М и л о ч к а. Дома она, у Кати.

Ш к а р н и к о в. Геннадий решил вернуться к той женщине и сыну. А Нике письмо оставил.

С у ш к и н. Какое письмо?

Ш к а р н и к о в. О том, что он взял отпуск на три дня и улетел в Киев встречать жену, которая возвращается из Венгрии, что он опомнился, прозрел, все взвесил…

С у ш к и н. Любовь свою на весах взвесил? Молодец!

Ш к а р н и к о в. И к Викторине больше не вернется. Никогда! Мерзавец!

С у ш к и н. Почему — мерзавец?

Ш к а р н и к о в. Раньше надо было думать! Не доводить до свадьбы.

С у ш к и н (не верит ни одному слову Шкарникова) . Какие мы на старости лет все умные становимся. Правильные. (И беспощадно, прямо в лицо Шкарникову.) Ведь это же ты все затеял!..

Ш к а р н и к о в. Что — все? Что — все?

С у ш к и н. Свадьбу. Вечеринку. Банкет.