Исидор Шток - Пьесы

С у ш к и н (отворачивается к окну) . Вам лучше знать.

С а р а т о в. По нашим сведениям — неплохо. Один в трехкомнатной квартире, сверху пенсия, внизу садик — плодовые деревья. Яблони?

С у ш к и н. Они.

С а р а т о в. Какие сорта?

С у ш к и н. Скрыжапель, Боровиновка, Антоновка, Розовая-Превосходная…

С а р а т о в. Угостил бы.

С у ш к и н (ставит на стол тарелку с яблоками) . Прошу.

Саратов берет яблоко, надкусывает, жует без всякого удовольствия, ищет, куда бы бросить огрызок. Сушкин подставляет блюдце.

С а р а т о в (кладет огрызок и, как бы извиняясь, на что-то намекая) . У меня что-то в горле все время сухо.

С у ш к и н. Чаю могу предложить.

С а р а т о в. Чай я дома пил.

С у ш к и н. Остального не употребляю…

С а р а т о в. И я… (Внимательно осматривает стол, бумаги и книги на нем. Неожиданно.) На этом столе на меня доносы пишешь?

С у ш к и н (рассвирепел) . Какие такие доносы?

С а р а т о в. Тебе лучше знать. «Мой бывший друг — директор комбината Иван Иванович Саратов — оторвался от народа, разгоняет старые кадры, о людях не думает, только план гонит…». Старая песня, Лев Алексеевич! Пора бы сменить. Свалить меня не удастся, я, брат, уже никого не боюсь. Мне по два раза в день министр звонит, специально прямой телефон провели. Не меньше чем раз в неделю — председатель Совета министров. Да и из ЦК нет-нет да и позвонят. Жизнь моя и я сам у них как на ладони. Зря только ты, уважаемый человек, время тратишь. Все твои письма ко мне на стол приходят.

С у ш к и н (иронически) . Ну и что же мне делать?

С а р а т о в. Перво-наперво перестать бумагу портить. Если что не нравится, прийти ко мне и все откровенно выложить.

С у ш к и н. Вас там в приемной тьма людей дожидается. А вы на личном самолете — то в Москве, то в Токио, то в Берлине, то на съезде, то на сессии. Я много раз ходил.

С а р а т о в. А ты бы записочку оставил, я бы тебя вне всякой очереди принял. Видишь: не звал меня, я сам к тебе заявился.

С у ш к и н (мрачно) . Вот я и удивляюсь.

С а р а т о в. Что нашел время?

С у ш к и н. Нет! Что ты меня на «ты» называешь. Какой я тебе «ты»?! Я тебя подобрал в тысяча девятьсот тридцатом году на станции Саратов, беспризорника, безнадзорника. Сколько тебе было? Тринадцать? А я уж взрослый, кадровый рабочий с завода имени Владимира Ильича мобилизованный из Москвы на Урал ехал. Взяли мы тебя к себе в вагон, штаны дали, в бараке с собой поместили, в бригаду включили, фабзайцем сделали. А теперь ты мне «ты» говоришь, а я тебя на «вы» называю. (С горечью.) Министры тебе звонят? Академиком тебя выбрали? Членом ЦК! Депутатом Верховного Совета! А мне это без внимания. Я сам свое мнение о людях имею. Разошлись мы. Ну что ж, у каждого свой путь.

С а р а т о в (подумав) . Ладно! Буду вам «вы» говорить. Еще какие претензии?

С у ш к и н. Не я к вам пришел, вы ко мне пожаловали. Садитесь. Слушаю.

С а р а т о в (тихо, доверчиво) . Не спал я ночью, я теперь плохо сплю, никакое снотворное не берет. О вас думал. О том, как жили мы с вами в бараке, сколько вы мне в жизни добра сделали. И захотелось проведать. Узнать, как живы, не нуждаетесь ли в чем… Штаны обратно отдать.

С у ш к и н (желчно) . Так прямо и пришел проведать? В без четверти восемь утра? У тебя не то что минута, у тебя секунда на вес золота. (Резко.) Приступай к делу, Иван Иванович, не тяни, не трать времени.

С а р а т о в (после паузы) . Жалею, что зашел к вам, Лев Алексеевич! Лежал сегодня ночью, не спал, сердце колотится, голова болит. Думаю: надо навестить. Один он там, грустит. А он злой, раздраженный. С чего? С того, что сам завод бросил? На пенсию отошел? На заслуженный отдых?

С у ш к и н (со злобой) . А-а, заговорил!

С а р а т о в. У меня на столе под стеклом два года ваше заявление. «Прошу уволить по собственному желанию ввиду достижения пенсионного возраста и трудностей, связанных с этим возрастом». Писал?

С у ш к и н. И могу опять подтвердить.

С а р а т о в. Конечно, время берет свое, это я на себе чувствую.

С у ш к и н (с сочувствием) . Трудно?

С а р а т о в. Не легко.

С у ш к и н (улыбается) . А мне легко! Вот у этих канареек спроси, я им все докладываю. И как пришел к тебе с проектом перевести мартеновские печи на двухванные, тогда они вдвое металла давать будут. Как ты засомневался, вызвал к себе пять лбов, просил разобраться в моем проекте, как меня устранили, как пустили одну за другой четыре печи и они вместо трехсот тонн в семь-восемь часов начали давать эту сталь за два с половиной часа. Как во всех газетах растрезвонили, что двухванные печи мартенов — это победа комбината. И сто фамилий перечислили. Кладчики, футеровщики, слесаря-монтажники, электрики, химики, алхимики, черти, дьяволы, и я в этом списке затесался. Не то тридцатым, не то сороковым. Зато на первом месте ты — директор комбината, за тобой начальник цеха, за ним сменные инженеры, проектировщики, консультанты. Ну что ж, это законно, своевременно. Нет, я за славой не гонюсь, зачем она мне? Только…