Исидор Шток - Пьесы

В и т а л и к. Да, моряк.

П р а с к о в ь я. На бетонной трубе и курил?

В и т а л и к. Да.

П р а с к о в ь я. Тогда правильно.

В и т а л и к. Почему вы, взрослые, такие?

П р а с к о в ь я. Какие — такие?

В и т а л и к. Когда говоришь вам правду, вы не верите, а соврешь — сразу верите.

П р а с к о в ь я. Я извинилась.

В и т а л и к. А ты что делала на Собачьей площадке?

П р а с к о в ь я. Смотрела на место, где был когда-то наш дом.

В и т а л и к. Слушай, тетка, почему мы такие одинокие?

П р а с к о в ь я. Ты что?! Ты что?!

В и т а л и к. Только не вздумай говорить, что у нас нет одиночества, что я неблагодарное поколение, не ценю жизнь и меня вошь не ела. Да, не ела. И я очень ценю… Слушай, тетка. Я, кажется, влюблен. Думал, что избегну этой участи и уже никогда никого не полюблю. Буду, как ты… Старым холостяком. И вдруг…

П р а с к о в ь я. Кто?

В и т а л и к. Ты ее не знаешь. Таня Куличенко. Из десятого «А». Старше меня на два года. Конечно, она не обращает на меня ни малейшего внимания. И тем не менее я ее люблю. Как мальчишка. И это первая любовь. Не смей ухмыляться!

П р а с к о в ь я. Это у меня выражение лица такое. Я слушаю тебя.

В и т а л и к. Стихи ей послал. И подписался одной буквой. Я и ходил туда сегодня, на Собачью площадку, нарочно, думал, ее встречу. Они тоже там когда-то жили, до того, как снесли. Но она не пришла. Я еще никому не говорил о нашей любви. А кому нужно? Матери? Ее нет, да ей и неинтересно. Симка вся со своим Феликсом. Самсон молод еще, всего три года. Вот решил тебе сказать. Ты мне всегда была, ну нет, не вместо матери. Больше! Отца я так и не знал. Он ведь… Ну вот, а сейчас ты нахмурилась. Почему вы никогда о нем не говорите? Почему мама никогда, ну никогда не вспоминает о нем? Он сделал что-нибудь? Провинился?

П р а с к о в ь я. Что ты плетешь! Я больше не могу слушать!

В и т а л и к. Он ведь твой брат, Симкин и мой отец. Что с ним случилось? Почему он не жил с нами, а мама, как заходит о нем речь, восклицает: «Ах, это такая трагедия!» И все! Скажи, Прасковья. Сейчас скажи.

П р а с к о в ь я. Он погиб в последний год войны.

В и т а л и к. Но ведь я…

П р а с к о в ь я. Да, так мы все думали. Считали его погибшим. Оплакивали. Похоронили. И вдруг через три года он появился. Он был в плену. Был ранен, тяжело болел… Ужасно болел и не хотел нам ничего сообщать. Елена уже тогда была знаменитая женщина. Ездила в Стокгольм на съезд сторонников мира, собирала подписи под Воззванием, выступала, в газетах были ее портреты. Может быть, поэтому… Он был очень гордый. Но вот он вернулся, и стали мы жить. Он никуда не выходил из дома. Только сидел у окна и смотрел на Собачью площадку. За три месяца до твоего рождения он умер. Война нагнала его. Мы с Еленой очень хотели, чтоб он стал таким, как раньше, — веселым, блестящим. Но он не стал. Потом родился ты. Вот и вся история.

В и т а л и к. А ты? Ты ведь тогда молодая еще была.

П р а с к о в ь я. Я всегда была самая старшая в доме. Даже когда мне было десять лет.

В и т а л и к. У тебя ведь был человек? Друг папы, я знаю. Дядя Коля. Где он?

П р а с к о в ь я. Не знаю. Этого никто не знает. Ни я, ни Елена… И Юра не знал… Где он сейчас? В каком государстве? Как выглядит? Какое у него лицо?

В и т а л и к. Вы не переписывались?

П р а с к о в ь я. Нет, никогда. Он уехал в Испанию в тридцать девятом году. Мне было девятнадцать. С тех пор… Иногда вдруг кто-нибудь вспоминал о нем… И сразу замолкал. Я просила Елену, когда она ездила в Швецию, на Кубу, в Африку, узнать о нем. Но она не узнала… Кажется, только однажды она видела где-то его портрет. Кажется, в австралийской газете. Но он был в больших темных очках и носил другое имя…

В и т а л и к. Он был красивый?

П р а с к о в ь я. Нет, не очень. Курносый. Шатен, Хорошо говорил по-английски. Потом выучил испанский… Я не знаю о нем ничего… Я тоже иногда хожу в праздники на Собачью площадку, и все мне кажется, что встречу… Но не встречаю… Так что ты напрасно, Виталик, говоришь… Я не ухмыляюсь. Я тебя уважаю, старик…

В и т а л и к. А ты бы хотела его увидеть?

П р а с к о в ь я. Нет.

В и т а л и к. Почему?

П р а с к о в ь я. Потому что я бы умерла. И на кого бы я вас оставила?

В и т а л и к. Да, нам без тебя труба… Ты вообще единственный человек в этом доме. Только слушай, Прасковья, а ты не врешь это все? То есть не выдумываешь, а? Ты ведь выдумщица. Я помню, как в детстве ты мне сказки рассказывала. И какие сейчас Самсону загибаешь. Слишком уж все смахивает на сказку.

П р а с к о в ь я. А жизнь-то разве не смахивает на сказку, что ли? Я и сама не знаю, было это или так… Словом, уходи спать, старик. Как говорят в сказках — утро вечера мудренее.