Игорь Соболев - Моя деревня

Л е м к е. Блокировать. Весь район должен быть блокирован! Особенно районы фортификационных работ!

К р е м м е р. Слушаюсь!

Л е м к е. И… и доложить!

К р е м м е р. Слушаюсь!

Л е м к е. Ну скажите же что-нибудь… кроме вашего «Слушаюсь»!

К р е м м е р. Я думаю, что надо представить к награде Хильду.

Л е м к е. Это вы правильно. Хотя я сам об этом уже подумал! Поздравляю вас. (Протянул руку и тут же отдернул.) Рукопожатие не гигиенично! Исполняйте! На всё — три часа! Сейчас два, к пяти утра — доложите исполнение. Идите и не увлекайтесь луком!

К р е м м е р. Слушаюсь! ( Повернулся и пошел.)

Л е м к е. Стойте! Креммер, вы молодец! Я вами доволен! Закурите… вон там, на столе, сигары! Стойте, стойте! Не раскрывайте новую пачку! Распечатанная же есть!

К р е м м е р. Но она пуста…

Л е м к е. Вот какая досада… Ну ничего, закурите, я вами доволен!

Креммер закуривает и, козырнув, выходит.

З а н а в е с.

Сумерки. У бездымного партизанского костра сидят К а т я Н е к р а с о в а и В е р а Г у с е в а. Катя набивает диск патронами. Вера палочкой помешивает в котелке кашу.

К а т я. Ну? Гусыня! Что же ты замолчала?

В е р а. Все это такая ерунда, Котенок… Мирным временем веет.

К а т я (после паузы) . Мне почему-то кажется, что я буду очень долго жить. Весело и глупо — как говорит наша Галка… И война кончится, и все пройдет, и многие погибнут… а я все буду жить и жить. Смешно! (Пауза. Смахнула украдкой от едкого дыма слезу.) Нет, ты счастливей меня, гусыня. А я никогда не любила. То есть, конечно, не совсем так. Маму, папу, братишку. А так вот, как у тебя, чтобы кого-то чужого, не родственника, — не было у меня такого. Был в меня влюблен один наш мальчишка — Лешенька Зайцев… Очень нежный и красивый… наверное. Он мне на выпускном вечере даже записку любовную написал: «Товарищ комсорг, можно к вам относиться как к девушке? Ты мне так больше нравишься. Если можно — то подходи в 10-й «А», там сейчас никого нет, и мы сможем раз и навсегда выяснить наши отношения. Приходи. Поговорим один раз в жизни не на собрании и без свидетелей. Лешка Заяц». (Вздохнула.) Лешка. Лешенька… (Опять вздох.) Я его высмеяла при всех. Мне казалось все это глупым и несерьезным: комсомолец — и вдруг «без свидетелей». Как это можно? А он, Зайчик… и до сих пор любит меня… Он письма мне комсомольские, с призывами, пишет. «Смерть немецким оккупантам», а я все равно тебя люблю!» А я ему — ни разу. Ни одного… такого письма… теплого… Все без чувств, без «шлю сто тысяч поцелуев». На Ленинградском сейчас. У них там знаешь как?! И холодно… а я все никак спинку не довяжу… Разве это справедливо?! По-товарищески?! (Вздохнула.) Нет, ты счастливей меня, у тебя как-то просто и красиво. А я вот не любила… почти никого… наверное…

В е р а (с достоинством) . Нравились мне многие. (Посмотрела на присмиревшую Катю, подвинулась к ней поближе и озорно и просто.) Впервые серьезно я была влюблена… в пятом классе. Нет, правда. В нашего учителя пения Геннадия Петровича. Мы звали его короче, конечно, Геночка. Мне было неприятно, что у него жена и хорошие отношения с училкой по географии. Все девчонки наши ревновали вместе со мной. (И потом с грустью.) Но он не знал и не взаимствовал! (Засмеялась и осеклась.)

К а т я (она оглянулась и прислушалась) . Т-ш-ш! Нет, показалось! Говори.

В е р а. Ужасное у нас положение! Правда?! И делать ничего не делаем, и на месте не сидим. Думала, попадем в тыл врага — будем делать что-то очень важное, нужное. Взрывы всякие, а нам даже связь с Большой землей велели прекратить. Болото, комары в августе и молчанка вторую неделю! А разве на этом болоте, в тишине, безопаснее? Я лично ничего не понимаю!

К а т я. Чего ты не понимаешь?! Обстановку?! От нас ждут только одного сообщения: используют немцы нашу старую оборонительную линию или нет.

В е р а. Хорошо, Котенок, а дальше что?

К а т я. А дальше? Жить здесь тихо и незаметно. И каждый день сообщать о перебросках противника к фронту.

В е р а. Это я знала из приказа-задания. Это может каждый дурак! Мне думалось, что будет все-таки что-то сверхъестественное…

К а т я. Ах, гусыня ты моя! Да это же важнее, чем убить сотню генералов. Это, если хочешь, сверхъестественное. Да! Немцы нас ищут, а мы под носом у них за ними наблюдаем. И сообщаем своим! А что мы сообщаем?

В е р а. В том-то и дело, что мы ничего не сообщаем. Только и успела передать, что поймала какие-то «7-7-14» на волне главрации. Держим в своих чердаках всякие сведения и молчим.