Оскар Милош - Мигель Маньяра

ДОН МИГЕЛЬ

Мрачная келья! Образ моего сердца! Благословенное сокрушение! Молчание катакомб! Как я вас уже люблю!

Любовь и спешка плохо сочетаются, Маньяра. Любовь измеряется терпением. Ровный и уверенный шаг: вот поступь любви, идет ли она между двух изгородей, увитых жасмином, под руку с девушкой, или в одиночестве меж двух рядов могил. Терпение. Вы пришли сюда не для мучений. Жизнь здесь долгая. Понадобится детство и воспитание, молодость и образование, зрелость, интересующаяся подлинным значением вещей, и долгая старость, влюбенная в могилу. С какой же осторожностью должны мы продвигаться! Ибо горящая власяница не любит насилия, которое угашает непреодолимое желание в крови, и нужно вести себя тихо в узком и коротком гробу, чтобы прикорнуть там со здоровым желанием поспать часок–другой сном крепким и глубоким, словно миг.

Давать течь своей крови это коварная вещь; а бессонница поглощает сердце. Итак, жизнь здесь долга, слышите? Чрезмерный голод тоже искушение. Надо жевать сорняк и теплый корень челюстями животного, перед которым прекрасное пастбище и долгие–долгие летние часы впереди.

И нужно говорить с Вечностью драгоценными и ясными звуками даже ночью, когда любовь берет вас за горло, как убийца.

Знай также, что нет ничего лучше, чем придерживаться предписанных слов, этой гранитной плотины для великих горьких потоков твоей любви! Ибо подобает, чтобы сначала молитва была постом, прежде чем стать пиршеством, и нищетой сердца, прежде чем стать небесным покровом, звенящим мирами.

Может быть, однажды настанет день, когда Господь позволит тебе стремительно войти, как топор в ствол дерева, и безумно упасть, как камень в черную толщу воды, и с пением скользить, как огонь в сердце металла. В этот день ты узнаешь, из какой плоти сотворен мир, и ты будешь свободно говорить с душой мира Дерева, Воды и Металла, и ты будешь говорить с ней голосом ветра и дождя, и влюбленной женщины!

О сын мой! сколько раз человек взывал к Богу, вовсе не простершись ниц, а стоя перед Богом! выдыхая Ему в лицо свою любовь, подобно горению лесного пожара или большого города, и Господь смеялся, потому что ангелов охватывал страх. Все это может настать однажды, когда змея, мое дорогое дитя, обретет новую кожу. Но начинать нужно с начала: это главное. Грызть камень и лаять: Господи, Господи, Господи! это как, обливаясь слезами, служить бессердечной женщине. Это удел тех, кого предали, кто вздыхает всю ночь или полгода, или десять лет.

Жизнь здесь долга.

Итак, тебе подобает остерегаться изобретать молитвы. Ты будешь смиренно петь по книге нищих духом. И будешь ждать.

От последней ночной искры твоего безумия займется утренняя заря!

Кратер твоего сердца воет и грохочет, и черная рвота прорывает облако и падает суровым голодом на поля и виноградники. Такова опустошающая молитва страсти. Но когда сердце усыплено бальзамом лет, когда плоть мертва и кровь успокоилась, и когда мозг иссох, и когда прошла любовь и прошла боль, когда любовь и боль, и ненависть стали призраками, в которые шпага погружается, как в воду, и где губы встречают лишь свои собственные трещины, как в испарениях стакана, вот тогда говорят с Богом уже не о себе и своем жалком несчастье, но о человеке, о пене, о песке и о ветре, и о дожде! Знаешь ли ты, какой святой сказал: «Вот брат мой ветер, вот брат мой дождь»?

О дитя мое! Если бы ты знал, что человек может сказать Богу, когда плоть человека превращается в крик, крик Бога, поклоняющегося самому себе!

— Твое лицо нельзя назвать лицом слушающего человека, Мигель. Ты слишком много думаешь о твоей боли. Почему ты ищешь боль? Почему ты боишься потерять ту, что смогла найти тебя? Покаяние не есть боль. Оно любовь.

ДОН МИГЕЛЬ

Я понимаю вас, отец мой. Я далек от жалкого желания утопить мой позор в опьянении моей боли! Пусть руки Бога, а не мои, будут отмерять горькую порцию дня и ночи! Нет, невинное небо не скажет: «Вот Маньяра приносит мне свою боль, окрашенную цветом, благоухающим, как кожа плачущей блудницы! Нет, отец мой! Вы найдете во мне покорное животное, которое будет вращать жернова вашей мельницы, вола, который позволит умастить свою шею и бока жалостью, заживляющей раны от жала насекомых и усыпляющей на ночь жжение от конопли. Чтобы рассвет застал нас бодрствующими! И радостными, как благаговейный крик петуха! И полными силы, жаждущей искупления!

О благое небо! Он уже лепечет, мой Маньяра, как монах, просящий милостыню для своих бедняков среди смеющейся пестрой толпы в прекрасный воскресный полдень, когда звенит христианское солнце, когда весь город слушает слишком длинную мессу и вдыхает запахи праздничных обедов. Успокойтесь. Приберегите ваше красноречие и ваш пыл до осеннего дня или зимнего вечера, когда вам придется босому, грязному и смердящему стучать деревянной чашкой под окном ханжи, в дверь старого скупого торговца или в прихожей до слез щедрой проститутки! Успокойтесь, мой господин, успокойтесь. Пока мы до этого еще не дошли. Я смотрю и вижу — да простят мне небеса! — не облезлого осла с провалившемся хребтом, животное, добывающее недельный хлеб, не вьючного осла, который ест из рук брата привратника, а, без сомнения, боевого коня, вскормленного отборным овсом, омытого песками Мавритании и пришпоренного язычником. Какой огонь! Какое ужасное нетерпение! Спокойствие, спокойствие, мое дорогое дитя. Немного доброй воли и все будет хорошо. Я иду сейчас отдать все необходимые распоряжения.