Ларс Нурен - Пьесы

ТОМАС (любезно). Такой бык, как ты, еще не скоро копыта откинет.

РОГЕР.Я не бык, я швед. Я что, виноват, что у нее такая жизнь? Что ей так нравится? Мой биологический папаша пил, дрался, и у него не было денег, а я что, должен страдать из-за этого? Он был как Кристер Петерсон [16] Кристер Петерсон — обвиняемый по делу об убийстве Улофа Пальме. , опасный как черт, так вот, она ко мне и привязалась, я должен сидеть дома, я, видите ли, слишком много курю и смотрю телик, а что мне, блин, еще делать, это же она хочет, чтобы я сидел дома, могла бы хотя бы основные каналы поставить, это вообще ничего не стоит, я заказал, и еще ТВ-1000, чтобы смотреть на сучек, но ей это, видите ли, не понравилось, и мне она смотреть не разрешила, хотя это начинается после 12 и она может себе преспокойно спать, но ей подавай какой-то религиозный канал, и чтобы вместе в него пялиться, и вот мы с ней базарили об этом дико долго, уж лучше я буду здесь, и пусть макает свою жопу в кровь агнца, или чем они там все занимаются. Здесь мне лучше.

ТОМАС.Все относительно… Все относительно сравнительно — как понятие.

РОГЕР.Да.

МОД.Ты поедешь домой на выходные?.. В Упсалу.

АНН-МАРИ.Нет… не знаю. (Берет пустую банку из-под кока-колы, опускает палец в отверстие, потом сидит и водит пальцем по острому краю.)

МОД.Ясно.

РОГЕР (листает газету). Марк!

ТОМАС.Оставь его в покое.

РОГЕР.Я просто хотел ему показать. (Показывает газету.) Вот тут фотография этой Шинед О’Коннор. Он с ума по ней сходит. Хочу ему дать… Марк, поди посмотри. Тут куча ее фотографий.

АНН-МАРИ.Я хотела поехать к Ингер на эти выходные, но ей надо навестить свою маму, у нее старческий маразм, у мамы в смысле, и ее должны перевести в другой Дом престарелых, потому что она не может оставаться в старом, она там уже всех достала.

РОГЕР.Она была посимпатичнее, когда брилась — бухло, Хаммарбю и бритые телки! Бухло, Хаммарбю и бритые телки! У тебя когда-нибудь были бритые телки?

АНН-МАРИ.Так что, может, и придется съездить домой, не знаю.

РОГЕР.А, были? Вообще бритые?

АНН-МАРИ.Самое ужасное — что они ничего не говорят… Как будто ничего не случилось. Они мне не верят. Как будто бы я ничего не сказала… не начала говорить… Когда я туда прихожу, время будто бы остановилось, я не могу пошевелиться, это ад… Или, может, они боятся говорить. Они говорят о чем угодно… Они живут точно так же, как всегда, и от всего оберегают друг друга, и я становлюсь такая же, это все равно что войти в кукольный дом, я опять становлюсь маленькая, мне страшно, и я начинаю защищаться от всего, что выходит на поверхность, ну когда я откровенна… Меня тошнит, я не могу говорить… Я пытаюсь начать, я же вот пытаюсь начать записывать это… ничего не выйдет, это единственное, что мне нравилось, потому что я все вытеснила и все замкнула внутри… но мне нравилось писать, записывать свои мысли… пожалуй, не мысли… скорее крик. Ингер сказала, что я должна начать писать, я напишу об этом книгу, чтобы начать существовать и рассказать о том, что я пережила… Я же почти все время жила с родителями, до двадцати девяти, не могла оторваться, дом, больница, психушка, улица и Уденплан… А потом я два года назад познакомилась с Ингер, и вдруг все встало на свои места, благодаря ей… Но когда я туда прихожу, все остальное становится сном, я начинаю во всем сомневаться, но я знаю, что это не так… Но там жизнь, или как это назвать, продолжается как ни в чем не бывало. Он уходит к себе и спит после обеда… Сейчас ему делают химиотерапию, у него рак простаты… Ингер говорит, что тут на земле есть какая-то божественная справедливость, которая его и покарала… Она говорит, что мне не будет хорошо, пока он не умрет… Они спят в одной комнате. Они читают только английские детективы и всякое такое. А она работает в саду — ничего лучше она не знает — грядки. Куратор говорит, что нехорошо, что я живу с Ингер, пока не разобралась с ними, но я не достигла столько, если бы не она, мне так с ней спокойно, я даже не боюсь выходить в город, если она рядом… Но куратор говорит, что нам надо походить к семейному психологу, всем троим, но, во-первых, я не хочу обсуждать это с ними, потому что я их ненавижу, а потом, они бы никогда в жизни на такое не согласились — ведь ничего не случилось, вообще ничего, хотя она использовала меня, и она тоже, это только я сошла с ума, это только мне надо лечиться, я просто хочу ей отомстить… Это как фотоальбом… Я не хочу ничего знать о причине или прощать, я хочу продолжать ненавидеть их, я не хочу понимать, я не хочу их понимать, я хочу, чтобы они горели в аду до скончания времен, только этого не произойдет — они будут читать английские детективы, и голосовать за правых, и… (Вытаскивает из банки палец, который она порезала о край, идет кровь.)