Сергей Соловьев - Собрание Стихотворений

Направив путь к снегам моей отчизны,
Вторично в Рим я прибыл из Помпеи
И в храм пришел на площади Кавур.
И клирик мне с ликующим лицом:
«Мы покидаем Рим. Архимандрит
Епископом назначен на Волыни.
Пождите здесь. Еще он в алтаре,
Он молится». И церковь опустела,
И я тебя в притворе темном ждал.
И светел вышел ты из алтаря,
И на лице твоем еще лежало
Иных миров лучистое сиянье.
И вместе мы простились с вечным Римом,
И ты с каким-то ангельским смиреньем
Сказал: «Хоть плоть смущается моя,
Но радуется дух». (Ты разумел
Высокий труд святительского сана.)
И молвивши: «До встречи на Волыни»,
Ты надо мной простер святую руку
И в дальний путь меня благословил.
Спеши ж теперь в роскошные поля
Родных степей, где дикие курганы
Вещают нам о днях богатырей,
О днях побед над полчищем монгола.
Да укрепляет ветр Червонной Руси
Твою изнемогающую грудь.
Спеши, там жатва уж давно созрела,
И только ждет усердного жнеца.
Неси туда евангелие мира,
И подыми заблудшее овча
С любовью на епископское рамо.
Да озарит родимую Волынь
Сиянье золотого омофора!

Полная народом богомольным,
Ты, слиясь в один небесный хор,
Славишь Бога звоном колокольным
От Кремля до Воробьевых гор.

Иоанна золотых глаголов
Полны храмы; в чашах рдеет кровь;
Каждый день на тысяче престолов
Царь Небесный заклан вновь и вновь.

Пусть растут громады Вавилона:
Как и прежде, зелена земля,
И несется радостного звона
Древний гимн над башнями Кремля.

Слышу сладкий ветр весны церковной,
И победы час невдалеке,
С дня, как дан Москве отец духовный,
Кроткий старец в белом клобуке.

Бедный сын незнаемого рода,
Вскормленный Сибирскою рекой,
Он — избранник русского народа,
Он — печальник черни городской.

Легкий и бесплотный, как икона,
Добрый пастырь страждущих овец,
Он к толпе спускается с амвона
И ведет беседу, как отец.

В бурях азиатской полунощи,
Укрепил для подвига Христос
Эту плоть, иссохшую, как мощи,
С чистым снегом старческих волос.

И несут к нему страдальцы бремя
Нищеты и несказанных мук:
Всё врачует, как в былое время,
Белый патриаршеский клобук.

С ангельскою нежностью во гласе,
Рядом с ним, труды его деля,
Выступает кроткий Анастасий,
С посохом, по площади Кремля.

Облеченный ризою червленой,
Он, — как древний мученик в крови,
Бледный лик, постами истомленный,
Озарен сиянием любви.

Кто сей третий черноризец строгий?
(Как бела, нежна его рука!) —
Князь, презревший род свой для убогой
Кельи и простого клобука.

С темным, сокрушенным, строгим взором,
Всю толпу волнуя громом уст,
Голубым сияя омофором,
Он идет, как новый Златоуст.

Он не помнит пиршеств многолюдных,
Суета от сердца далека.
Побледнела в четках изумрудных
Княжеская, гордая рука.

Шум толпы ему докучен ныне,
И труды правленья — тяжелей:
Улетел бы к Оптиной пустыне
Строгий ангел Дмитровских полей.

Только там — всё то, что сердцу мило,
Тихие надгробные кресты…
И зовет Амвросия могила
Инока из мира суеты…

Не во сне ли было то виденье?
Неужели вновь она жива,
В золоте, в дыму кадил и в пеньи
Третий Рим — священная Москва?

Всё опять, как и во время оно:
Верою горящие сердца,
Ангелы Кремлевского Сиона,
Первый снег на площади дворца.

Град родной! Ты не узнаешь тлена,
И залог священный есть у нас:
Мощи патриарха Гермогена,
Кто страну родную мукой спас.

По улицам почиющего града
Я шел во мгле, чтоб славить Крест Христов,
И призраками высилась громада
Бесчисленных домов.

Белел рассвет. Неслося издалека
Предутреннее пенье петуха.
Весь город спал угрюмо и глубоко
Позорным сном греха.

А в ясном небе теплилась денница,
Уже заря готовилась взойти…
Лишь пьяница охрипший и блудница
Мне встретились в пути.

Смиренною и тихою отрадой
Меня манил белеющий собор,
Дремавший сад и скудною лампадой
Чуть озаренный двор.

Там древняя мерцала позолота,
И темный храм был светел, как Эдем;
Там шла давно горячая работа,
Не зримая никем.