Борис Чичибабин - Собрание стихотворений

В таком большом как веку не вместиться?
Такую боль попробуй потуши!
Ему ж претит словесное бесстыдство —
витийский хмель расхристанной души.

Он тем высок, что в сказку быль впряглась им,
что он, глухарь, знал тысячи утрат,
но и в быту возвышенно прекрасен
в углу Москвы укрывшийся Сократ.

Зато и нам не знать мгновений лучших,
чем те, когда — бывало, повезет —
и к нам на миг его улыбки лучик
слетал порой с тоскующих высот…

Вот он на кухне в россказнях вечерних
сидит, ногою ногу оплетя,
писатель книг, неведомый волшебник,
в недобрый мир забредшее дитя.

Как принц из сказки, робок и огромен,
хоть нет на лбу короны золотой,
и не чудно ль, что мы его хороним,
а он, как свет, над нашей суетой?

И больно знать, что, так и не дождавшись,
наставших дней душа его ждала, —
так хоть теперь с нее снимите тяжесть,
пустите в жизнь из ящиков стола!

НА ГОДОВЩИНУ СМЕРТИ Л. ТЁМИНА {210} 210 На годовщину смерти Л. Тёмина. Печ. по: ВСП. С. 314. впервые: Юность. — 1990. — № 1. — С. 4. Тёмин Леонид (1933–1983) — поэт; в начале 60-х переехал из Киева в Москву, был в дружеских отношениях с Ч. Ст-е приурочено к годовщине со дня кончины Тёмина; прочитано на вечере его памяти в Киеве 25 мая 1984 г.

Леня Тёмин не помню забыл
у загробья не стану лукавить
а когда-то как брата любил
и стихи знал когда-то на память

а теперь чего нет того нет
все пропало в тумане и дыме
а что души бывают родными
можно ль верить на старости лет

киевлянин полез в москвичи
черт понес тебя в чертов Тбилиси
а твои стихотворные выси
где они поищи посвищи

как ты ерзал меж светом и тьмой
вечно болен повсюду бездомен
сноб и баловень Ленечка Тёмин
как надменничал, Боже ты мой.

Так меж приступов пьянок сует
человечески грешен ли слаб ли
жил да был настоящий поэт
на меня не похожий ни капли

не завидую и не сужу
и в нечаянный день поминанья,
хоть и выдадут чару вина мне,
ничего о тебе не скажу

вот и мой скоро кончится путь
и ни скорби о том ни печали
пусть за нас с тобой хлопнут по чаре
в некий час кто-нибудь с кем-нибудь.

Последнее совсем невероятно:
я весь из фраз и верю больше фразам,
чем бытию, мои грехи и пятна
видны и невооруженным глазом.

Я все приму, на солнышке оттаяв,
нет ни одной обиды незабытой;
но Судный час, о чем смолчал Бердяев,
встречать с виной страшнее, чем с обидой.

Как больно стать навеки виноватым,
неискупимо и невозмещенно,
перед сестрою или перед братом, —
к ним не дойдет и стон из бездны черной.

И все ж клянусь, что вся отвага Данта
в часы тоски, прильнувшей к изголовью,
не так надежна и не благодатна,
как свет вины, усиленный любовью.

Все вглубь и ввысь! А не дойду до цели —
на то и жизнь, на то и воля Божья.
Мне это все открылось в Коктебеле
под шорох волн у черного подножья.

КОКТЕБЕЛЬСКАЯ ОДА {212} 212 Коктебельская ода. Печ. по: ВСП. С. 324. Впервые в альм.: Крым-90. — Симферополь. — 1990. — С. 3. Аленушка-Алиса — собирательный образ сказочной героини (ср. русские народные сказки, произведения С. Аксакова, Л. Кэрролла и др.). Киммерия — древнее название Восточного Крыма, встречающееся в текстах Гомера и Геродота и получившее новую жизнь благодаря Волошину.

Никогда я Богу не молился
так легко, так полно, как теперь…
Добрый день, Аленушка-Алиса,
прилетай за чудом в Коктебель.