Борис Чичибабин - Собрание стихотворений

служить добру, не требуя наград,
жизнь отдавать сполна и не однажды
за лучший мир, в котором был бы каждый
для каждого и каждой друг и брат.

От прожитых не отрекаясь дней,
чтоб торный путь был правнукам видней,
готовы свет им высечь из груди мы.

Слиты с минувшим, с будущим слиты,
всей нашей жизни зримые следы
останутся в веках неизгладимы.

6 {306}
Мне чужд азарт невежд и краснобаев,
цвета знамен сменивших на очах,
в чьих святцах были Ленин и Чапаев,
а стали вдруг Столыпин да Колчак.

Забыв, что сами родом из холопов,
рядятся скопом в бары да в князья,
по кудрям плачут, головы снеся,
царя сулят, империю прохлопав.

Во мне ж иной задаток повторен.
Я был хохлом, холопом, бунтарем.
Под цвелью царств — народа первозданность.

Тот крестный путь вменив себе в устав,
я красным был и, быть не перестав,
каким я был, таким я и останусь.

7 {307}
И вновь сквозь кровь в две стороны глядит,
покрыв крыла жестокосердной славой,
с российского герба орел двуглавый —
урод темнот, убийца и бандит.

Взбрело ж кому-то с бесноватых круч
вернуть к житью имперской жути символ,
что, сверх того, что паки некрасив, мол,
как всякий хищник, злобен и вонюч.

Власть и народ полны несхожих вкусов.
А нам милей ягненок Иисусов,
друг Божьих игр, безгрешно наг и бел.

А мы ему добро свое протянем:
лишь он бы стал России оправданьем
на всенародно выбранном гербе.

8 {308}
За всех, кто в мир томительно влюблен,
кто в бездне бед оставил к счастью веху,
кто Божий облик брату-человеку
мечтал вернуть для будущих времен,

кем осиянна с четырех сторон
земная тьма, кто окрылил калеку
и сад взрастил, кладу земной поклон
ужасному, убийственному веку.

Мы в нем любили, верили, дерзали,
и, рождены в бессмысленной державе,
мы шли на свет и обретали дом,

чтоб революций страшная неправда
в добро и лад преобразилась завтра,
свой грех отмыв любовью и трудом.

9 {309}
Ты мне призывных писем не пиши
в заморский рай земного изобилья:
с моей тоски там как бы не запил я,
там нет ни в чем ни духа, ни души.

Мне лучше жить в отеческой глуши,
где каждый день вдыхаю Божью пыль я,
где степь ковылья да рысца кобылья,
где ляг в траву и дальше не спеши.

Я не сужу, я знаю, почему ты
оставил землю бедности и смуты,
где небу внемлют Пушкин и Толстой,

и проку нет с предавшим пререкаться.
Стихи — не довод для американца.
Я обойдусь любовью и тоской.

10 {310}
Пусть власть на деле будет у рабочих,
и пусть во всем, что видится вокруг,
сквозь тучи лжи проступит честный почерк
натруженных и бескорыстных рук.

Само собой не сделается вдруг, —
взгляни, как листья режутся из почек, —
но мир — не цирк, история — не трюк,
настал черед до творчества охочих.

Просохнет пот, расправится спина,
и всем мечтам исполниться сполна,
и всем словам несказанным сказаться.

Вельможа — что? Накрал — и был таков.
Но лишь народ от пашен, от станков
достоин встать у власти и хозяйства.

11 {311}
А жаль, что Бог со мной не совещался.
Я б той же глине лучший дал закал,
чтоб свет любви ни в ком не иссякал,
чтоб день труда веселием венчался.

Немало крови вылизал шакал.
Наш мир — дитя, он только лишь начался.
Ему поменьше б горя да начальства,
уж разве б так он в гору зашагал.

Проснется смех, забудутся обиды,
и всех живых на праздник позовут.
А кто в земле, замученный, убитый,

те никогда уже не оживут?
Не мучь ума и счастьем не смущайся:
душой и кровью плачено за счастье.

1 {313}
Как властен в нас бессмысленного зов,
как страшен грех российского развала.
Под ним нагнулись чаши всех весов,
и соль земли его добром назвала.

Безбожной бурей выплеснут из вала,
мир начинался голенький с азов.
Как Страшный суд, в нем шел отсев отцов:
духовность гибла, низость выживала.

Когда бы знал, никто б не стал рождаться
в позорный век позорного гражданства
с живой душой под мертвою стопой.