Андон Чаюпи - Поэзия социалистических стран Европы

Посреди крыжовника,
Скользкого и колючего,
Что ловит луну в свои мелкие колкие сети,
Добела созревает поэт, словно покрылись известью его нервы.

И вот я пошел.
Я отбросил тела,
Кричащие о любви и объятые слабостью —
Последние бунты остались в шкафах, в печке стенанья, в постели надежды.

Зимний крыжовник,
Кусты поцелуев,
Растенья декабрьские ласк осторожных,
Свет луны пусть согреет благоразумье, ибо эта свеча быстро тает на солнце.

Зимний крыжовник,
Изваянья согласья,
Вечные ловушки, ибо густы они в своем упорстве,
Длиться — пусть означает: распутывать пальцы, длинные и многочисленные, как волосы у любовниц.

У влюбленных те же хлопоты, что и у мертвых,
Им требуются те же шесть досок,
Столько же приглушенного света.

Влюбленным — те же почести, что и мертвым,
Комнату любви окружайте страхом,
Запретите вход детям.

Для влюбленных — угрюмых в радости — те же одежды.
Прежде чем захлопнут двери,
Прежде чем засыплют землею,
Тягчайшая парча спадет с их тел.

Дыханье поэзии — или снег или сажа
Если снег — кусты от него чернеют
Если сажа — пачкаются ладони
Палачей и влюбленных
Бледные равно

Голова поэзии — куст пылающий ночью
Так что лоб носорожий кажется гладким
А вороны — клюв в золотой оправе
А в коленях девушки
Контур сосуда

А отец поэзии — лесоруб и бог ее —
Тот больной человек с кривым позвоночником
С неподвижным лицом словно плеть рассекла его
Или тень от черта
Что мчал на облаке

Еще совсем зеленый
Бессонный парикмахер
Стоит и бритву точит
И кисточку грызет.

Халат на нем обвисший,
Заношенный и грязный,
Стоит он, бритву точит,
Скрежещет все кругом.

Летят волос потоки,
Как дождь, как град, как ливень —
И стариков седины,
И бороды воров.

В гробы кладут клиентов,
Лежат они спокойны,
Причесаны, побриты,
С завивкой на века.

О нем твердят, что бог он,
А он лишь парикмахер.
Стоит и бритву точит
И кисточку грызет.

Будь полусонной. Теперь стань седой,
С лицом затененным, а после — сияющим,
А после — все тайны свои открывающим.
Как голубенок, стань молодой.
Будь предрассветной. Сбейся с дороги,
Серной петляй. Дымом стелись,
Мчись босиком, о стерню уколись,
Сбей на дороге голые ноги.

После — устань. После стань старой,
С крупными четками в тощей руке.
Или
Толстухою в парике,
В гневе, в очках, в хоре,
С гитарой.

В ржавой короне, вериги влача,
Я и сквозь сон дойду до тебя.

Все просится в стих она. Будто бы строки
Собою продлят ее сроки земные.
Но кто назовет поднебесье Лауры
И вспомнит о птице в ключице Марии?

Кому Беатриче приснится сегодня
С ногой ее левой, отличной от правой,
С рукой ее легкой и как бы прозрачной,
Чувствительной, в этой божественной спешке?

И все же — упрямая — просится все же
В стихи и, упрямо тряхнув волосами,
То вдаль убежит, то обратно вернется,
Косясь на ряды золоченых надгробий…

Княжна с золотой лейкой по мне ходила, и снилось:
Она поливает мне пальцы,
Чтоб зацвели снова.

Была она Голубинкой. С серебряной вуалью.

Потом мне снились стражи,
Шагающие в глубь глотки
по языку — подъемному мосту.

Фонарь, поднятый капралом,
Озолотил гортань.

Наконец в раковинах моих ладоней
Возвели по церкви —

В левой шли похороны,
В правой бракосочетанье.

Я лежал в тревоге,
Как бы чего не вспугнуть
Влажным переплеском сердца.