Андон Чаюпи - Поэзия социалистических стран Европы

Поэт, сердца строкой толковой
воспламеняющий не раз,
сейчас поэзия — окоп стрелковый, призыв, приказ:
«Оружье к бою!
Оружье к бою!»
Припомним, что сказал Камбронн,
и, если суждено судьбою,
то здесь, над Вислою, умрем.

Нет больше слов. Ни одного…
А было их — не сосчитать.
Откуда ж радость? Отчего
так страшно за нее опять?

Опять, как много дней назад,
трепещет сердце ночь и день,
и слезы блещут и кипят,
как наша польская сирень!

И нежность вновь. И моря шум.
И молчаливый лунный свет.
На шумановское «Warum? [6] Почему? (нем.). »
«Люблю…» — чуть слышный твой ответ.

И нужно ль было столько мук
и столько вспышек грозовых,
когда прикосновенье рук
так много значит для двоих?

Нет, я рыдал
не о тебе той ночью!
И ввысь бросал двустрочья,
чтоб стих, как месяц в небе, встал воочью.

Быть может, — слышишь ли меня, калина? —
над ним хоть кто-то погрустит немного!
А я, собрав все беды воедино,
пойду, ногами побреду босыми
куда глаза глядят… Пойду глухими
путями… Не твоей — другой дорогой.

Все отошло. И я об этом плачу.
Но что-то с нами навсегда… Иначе
стихи пишу, ночей не сплю совсем —
зачем?

Как рокот созвучий, как запах шальной
нависшей над Вислой сирени,
как счастье, плывущее сонной волной
сквозь день мазовецкий весенний.
Как то, чего нет еще, что — как намек
в порывах робко-тревожных
растет, как подснежники, как вьюнок
у ног берез придорожных,
как зелень ликующим майским днем,
как паводка буйный подвиг,
как ласточки, что бороздят окоем
по две…
Как вольный, широкий полет орла,
как светлая власть над Словом —
такой она в сердце моем жила
и грузом легла свинцовым.

Со встречи той вечерней
мне кажется все чаще,
что счастье мое, верно, —
зеленое, как чаща.

Пусть вьется эта зелень
ночей моих бессонных,
пьянит меня, как зелье
очей твоих зеленых.

Пусть я на дне пребуду,
где плавает в молчанье
чешуйчатое чудо
с зелеными очами,
зелеными до дрожи…
Где все на сон похоже.

Пред сном, хоть по ошибке,
прочти придумку эту…
Что — счастье?..
Дар улыбки
взамен на дар поэта.

Картофель делишь бережно и строго,
а ум уже другой заботой занят:
из лавки — счет, на обувь — хоть немного…
Нет, недостанет…

И снова к добрым ты идешь знакомым.
(Куда теперь их доброта девалась!)
— Вот — мыло… Что? Не нужно?.. — И пред домом
другим стоишь, преодолев усталость.

Вечерняя работа… — Кофе чашку? —
Ты подаешь… Минутка перерыва.
Стоишь и улыбаешься с натяжкой,
слеза из-под ресниц блестит пугливо.

А ночью, может быть, придет гестапо,
Заплачет дочка… Вскочишь ты мгновенно,
и будут шарить грязные их лапы
в моем столе… Во всем, что сокровенно.

Неужто все в тебе война убила?!
Я — далеко… Но слышишь ли, родная,
что я в порывах ветра с прежней силой
к тебе взываю?..

Думают, стихосложенье —
как солдатское «ать-два»,
маршируют отделенья,
строятся в ряды слова.

На стихи давно б я плюнул,
но не в силах перестать:
черт какой-то мне подсунул
надоевшую тетрадь.

И у черта план роскошный,
чтоб такое я загнул,
чтобы небу стало тошно
и чтоб лопнул Вельзевул.

Вот я и веду бессменно,
закрепляя каждый миг,
из скитаний по вселенной
свой космический дневник.

В прошлом — Лондона туманы,
недоснившиеся сны…
Как на эти все романы
поглядеть со стороны?

И другое есть в сознанье,
но охватывает страх
вплоть до сердца замиранья
думать о таких вещах!..

Есть мучительное право
знать, что мир зажат в тиски,
вспоминать дано Варшаву
до мучительной тоски.

Кровь и гибель в миг тоски я
словно вижу наяву.
Именем твоим, Мария,
я бессонницу зову…

… … … … … .