Андон Чаюпи - Поэзия социалистических стран Европы

Ты вновь сомневалась и вновь доверяла.
(Каркали шлагбаумы — тревожные вратари… )
И вот
под конструкциями из стекла и металла
он вырос, состав,
эта явь,
что восстала превыше отчаянья нашего, в громе своих стопудовых колес.
Печаль расставанья
влачил паровоз.
В пределах вокзала вдруг раньше, чем надо, зажглись фонари,
в их свете, таком неглубоком, мир делался странным,
и он отстранился
и весь преломился в капели беззвучно разбившихся слез,
Твои очертанья меркли,
меж нами росло расстоянье.

И в это мгновение ласка прощанья, ладони моей отраженье —
ладонь твоя — тенью, как в зеркале…

Позади горизонты валились пластами, как пашня под плугом,
ввысь взлетали мосты наподобие огненных птиц,
и наш дом — для последнего разу — мне брызнул звездою.
Я над телом лежащим помедлил.
На широких равнинах — их пули со свистом сшивали тесней и тесней, —
как восторгом, охваченный ужасом,
брат!
Я укрыл тебя ветвью.
Сжала жница тебя не серпом, не серпом тебя сжала, а саблей…
В землю торопится кровь.
В поле останется тело.
И погрузился я в ночь, у которой ни дна нет, ни сна нет,
И… необъятная, — вся —
стала земля мне одним
местом, запавшим
на объем человека,

И все еще
до извести распоротое поле я вижу тут, где длился бой за Реймс,
Еще железо кровоточит,
с разбитых танков ржавчина течет,
Белки земли глядят и там и здесь.

Засейтесь же, глаза земли, ресницами из зелени засейтесь!
И тишина такая, точно
пишу травы первейшим стебельком,
Мертво пространство, и закрыты
его глаза, и даль глядит со страхом
на холмик свежий.
Над ним простор, в той битве уцелевший, в отчаянье приподнял
единственное белое плечо —
березу.

Орудия грохают, разъярясь,
небосвод оседает,
черный и отчужденный.
Безоружный, снарядами вдавленный в грязь,
молю о винтовке, как о милости осужденный,
и только кричу, объятый тоской,
из мертвых восстав над травою ржавой.
И тянутся, тянутся мои глаза
к мареву над Варшавой.

И вдруг врывается в мои уши
молчанье, подобное взрыву, и плач мужской.

В этот миг умирает мой брат,

С вами, убегающие,
с вами, к оружью бегущие,
прощаюсь в молчанье,
когда здесь, в убежище этом разрушенном,
из последнего вздоха еще живых
нашего гимна я воссоздал бы звучанье.

Только глянул — пространство со взгляда, как с якоря, сорвалося!
Эти вспышки зеленого дыма — зеленого пыла —
как помыслю листвою?
Вместо тени — дичайшая темень.

Ввысь скакнула земля.
Материк — в небосвод провожаю?
Так ударами сердца растрогать гранит этот дикий —
чтобы взмахом одним стал и плотью, и кровью, и жизнью.

…Будто гром его только что ранил.

Ничего — только волн начинающихся беговая кривая.

Может, туча из недр морских вынесет на горизонт
эту землю — как бурю, задержанную в полете.

Жду, покамест два вала ее двуединым ударом приблизят.

Здесь еще не ступала нога человека.
Эти лица — людей или глыб?
Ветер дует с начала творенья.

Этот остров возьму под стопы и руками его повторю,
разрешу мирозданье по-новому,
сразу.
О, поднять бы, руками поднять ту воздушную линию гор
чтобы стали они,
чтобы стали те горы двумя
запрокинутыми над головою руками.

По цеху завода, руками взращенной аллее железа,
взнесенного к острому пику —
снаряду,
я шел и мечтания сваривал с силой,
решая, как слить их в единую форму
оружия.
Высчитывал:
пять молотов тяжких, как пять лет военных,
мне приговор времени
здесь произнесли, —
мое назначенье поэта отдали в руки рабочих, работниц
Как ритмами тысячи рук, столь проворных,
я руку свою подниму?
Машины здесь в беге своем волю мою покорили.
Привет тебе, девушка — вставшая в искрах звезда!
Ты отняла руку от печи, мою от пера — ты пожала,
писал чтоб отныне я всеми пожатыми мною руками.