Андон Чаюпи - Поэзия социалистических стран Европы

Думал я: в дыму стеная,
Старый город пал… И вот
плачу я… Прости, родная!..
А отчаянье растет…

Но, беспомощный, неловкий,
все в Леванте, у воды,
обучаю маршировке
стихотворные лады…

Это мне не нужно лично
и не нужно никому.
Родина ведь безгранична,
сердцу нужды нет в дому…

Кланяюсь русской Революции
шапкой до земли, по-польски,
делу всенародному,
советскому, могучему,
пролетариям, крестьянам, войску!

Только шляпа в поклоне не вельможная:
над околышем нет перышка цапли!
Это ссыльная, польская, острожная,
шлиссельбуржца Варынского шапка.

В холопах мы жить не охочи,
к царям не ходили с поклоном.
И с плеткою царской кончено,
подняться время пришло нам.

Кланяюсь праху Рылеева,
кланяюсь праху Желябова,
кланяюсь праху павших
борцов за народное счастье.

Мавзолей Ленина прост, как мысль.
Мысль Ленина проста, как деяние.
Деяние Ленина просто и велико,
как Революция.

Кланяюсь могилам Сталинграда
и могилам до Берлина от Москвы, —
после лет осколочного града
в Завтра мы по ним мостим мосты.

И на русской и на польской почве,
кровью политой и так любимой нами, —
жизнь в цвету: уже раскрылись почки
у могил с родными именами.

Отцветает все, отцветает
и — словно тает.

Вырастает все, перерастает
и — пропадает.

А я и вырос, и перерос,
и все, что нес с собою, — донес,
не слезы, что камней тяжелей,
нет! — совесть свою вместе с жизнью своей.

Если б стихов я писать не умел,
может быть, лес еще краше шумел,
может быть, этот горный ручей
вдруг озарил меня блеском речей,
тайны раскрыл бы сердечные,
светлые, мрачные, вечные.
Но мне не слышен голос ничей —
сам я журчу, как ручей.

Принес я нынче с могилы Анки
анютины глазки.
И снова будет темно спозаранку
и день без краски.

Хотел я сказать вам, пани доктор,
что так мне легче,
а вы мне: скорее закройте окна,
прохладный вечер.

А там тепло ли, в гробу сосновом?
Дождь, непогода.
Больница. Болен. И снова, снова
жить неохота.

Сломаю градусник. Что в лекарстве?
Оно не лечит.
Но гляну вдруг: анютины глазки,
и словно легче.

Что ж, Анка, пока анютины глазки
еще белеют
веночком смерти, любви и сказки. —
я поболею.

Бумага белая лучше
стихотворения скверного,
плохого стиха ничто не улучшит,
и дело первое:

не пиши без уменья, не трать сил попусту;
а во-вторых — не пиши, если нет повода,
и не волнуешься, и несет тебя попросту
всяческих пустяков вода;

брошен в нее ты — и выплывай.
Длиннее писать у меня нет повода.
Бывай!

Стихи все короче,
все меньше дней впереди…
Мой ветер юный, дни и ночи
гуди!

Я вспыхну мгновенной искрой,
если нужен кому этот дар.
Вей, мой ветер, шалый и быстрый,
несущий пожар.

Стихи не угаснут вовеки,
сколько б ни кануло дней,
но ты, но ты, мой ветер,
вей!

Я иду, и на ходу меня шатает.
Жизнь с меня, как лист осенний, облетает.
Что за лист? Дубовый ли, кленовый?
Все равно не вырастает новый.

Что ж? Любви немного было,
Было и добро и зло,
Много гнева, нежности и пыла —
Все прошло.

Листья, листья рвутся, и на каждом —
Имя! Имя — на любом листке.
Назови торжественно и важно
Имена родные те.

Нет! Осенний ветер
Снова принимается качать
Цепкие, нагие ветви.
Больше мне счастливым не бывать.

Голый ствол один белеет,
А над ним — метели белый клуб.
Ну так что ж! Смелее!
Это я — тот дуб.