Андон Чаюпи - Поэзия социалистических стран Европы

Надо мной твои ветры гудят,
дух лесов и полей в их ладонях.
Мне глаза твои в душу глядят
из глубин твоих древних, бездонных.

Много ль есть у тебя уголков,
не истоптанных вражьей стопою?
Где могу я найти земляков,
не пронзенных мечом иль стрелою?

Каждый твой земледелец играл
роль в большой исторической драме.
Шел за плугом иль спал-почивал —
он оружье имел под руками.

Так в крови к рубежам наших дней
шла твоя грозовая история.
Я всю жизнь ею болен, — ведь в ней
мой живучий, болгарский мой корень.

Нам яблоня плоды приносит каждый год.
Ручей, из родника рожденный на вершине,
внизу течет рекой, копя избыток вод.
Зерно, в сырой земле сокрытое, взойдет,
и вот, вобрав в себя всю благодать теплыни,
многозернистый злак красуется в долине.
Не забывай и ты, что должен в свой черед
вернуть сторицей все, что жизнь тебе дает,
в чем должником себя ты чувствуешь доныне.

Птицеферма была у Медведя —
разводил он домашнюю птицу,
и его убедили соседи
взять на службу плутовку Лисицу.

Говорили ему, будто Лиска —
знаменитая специалистка
по куриным,
утиным
вопросам —
птицу издали чует носом.

В птицеводстве она пригодится,
будет нянькой заботливой курам!
И бежит, усмехаясь, Лисица
за хозяином темно-бурым.

Только солнце подняться успело,
всех породистых кур она съела,
оправдала медвежье доверье —
сосчитала куриные перья.

Хоть Лиса за свои прегрешенья
лишена и поста и оклада,
но впоследствии вышло решенье:
поручить ей гусиное стадо.

Я подобные случаи знаю.
Провинится особа иная —
и дают ей за то в наказание
должность новую — выше, чем ранее.

Лисица молвила Ежу:
«Послушай, кум, что я скажу:
с тобой по-дружески, без тайны
я разговор хочу вести.
Когда встречаюсь я случайно
с тобою где-нибудь в пути,
ты, несмотря на вид мой кроткий,
не улыбаешься, земляк,
а весь сжимаешься в кулак,
покрытый иглами, как щеткой.
Ах, неужели
в самом деле
мы жить в ладу бы не могли
под солнечным отцовским оком,
на лоне теплом и широком
родимой матери-земли?
Зачем ты носишь панцирь колкий?
Стряхни противные иголки,
тогда мы сможем — ты и я —
обняться нежно, как друзья!»
Ответил Еж на Лисьи толки:
«Ты много доброго сулишь,
но я стряхну свои иголки,
когда свои ты зубы удалишь!»

Кто за ближних голову сложил,
нам он — кто бы ни был, где б ни жил —
брат по крови, вытекшей из жил.

Сойдя на станции безвестной,
другого поезда я ждал,
и мрак ночной в глуши окрестной
ко мне вплотную подступал.

Как тихо было! Ветер слабый
ко мне из темноты донес,
как там перекликались жабы
и чуть поскрипывал насос.

Во мраке думалось о многом.
Я не был с вечностью знаком, —
она на пустыре убогом
предстала мне, объяв кругом,

явилась на глухом разъезде,
и в бездны дымной темноты
швыряла гроздьями созвездья
своей могучей красоты.

Весь блеск ее рвался наружу,
но кровью в миг кратчайший тот
впервые ощутил я стужу
межзвездных мертвенных пустот

и прошептал я, задыхаясь:
«О вечность, как ты мне чужда!
Я в пустоте твоей измаюсь,
я с ней не свыкнусь никогда.

В тебе, от века не согретой,
я истоскуюсь о тепле;
все, что мое, — лишь здесь на этой
на грешной маленькой Земле.