Сборник - Между нами

Сырая полночь,
помесь сна и снега.
Звенит зима в ознобе потепленья.
Не отпускает в сотый раз, и бегать
По кругу я устала сонной тенью.

Тот круг был ярко-синими цветами,
Закатом майским,
летнею прохладой.
Мне нынче лишь читать о Мандельштаме
Да размышлять,
что мне нигде не рады.

Засыпана тропа песком, и даже
Стихи уснули там, где снится проза.
Никто не замечает той пропажи,
Которая найдется синей розой.

И брызнет соком спелой земляники,
И слово, хоть одно,
да не по делу.
Зима пройдет, как странные улики,
Оставит метки черного на белом.

И я тебя однажды не узнаю,
А может, и себя в весеннем гриме.
Из января меня не отпускает.
Когда отпустит, станем мы другими.

А у меня даже летом строка тяжела.
Черное кружево крон да луны стрела.
Знойный песок на губах да чужие цветы.
Сон на мгновенье, а в нем крик твоей немоты.

Дом на окраине ягодным чаем пропах.
Выпить березовый сок или в трех соснах
Быть, ожидая, когда мне укажут путь.
То ли на свет я выйду, то ль в нежить и жуть.

Хочешь, растаю я вовсе, нажми «делит».
Если подумать, почти ничего не болит.
Только стихи очень смутно, серебряный век.
Ты их не помнишь как будто. Берешь разбег.

Чей бы я след ни искала, найду к утру.
Словно благая, молчу на чужом пиру.
Мне быть последней, кому еще снится покой,
Чтобы писать и о нем тяжелой строкой.

За высоким забором растут цветы.
Жизнь чужая – подсветка из-под дверей.
Я давно поняла уже: мне кранты.
Зря я синюю полночь звала своей.

Возомнила себя кем-то вроде луны,
Мол, и я освещаю кому-то путь.
А чужие усмешки почти не важны.
Лишь бы дали с горчинкой любви хлебнуть.

А теперь не свалиться бы с той высоты.
Все проходит. Вон даже часы идут.
За высоким забором растут цветы,
По мою ль они душу, скажи, растут?

Утром будет судачить портовая шваль
О безумной в ночи, будто нет больше тем.
Увези меня морем в такую даль,
Чтоб забыла цветы за забором тем.

Лети и не трусь, я в спину стрелять не стану.
Над крышами воздух апрельский пропах дождем.
Не вспомню ни осени стылой открытую рану,
Ни зимнее утро и собственный вздох «подождем…».

Не бойся ни солнца-прожектора, ни отражений
В кривых зеркалах подземки, ни сосен чужих.
Не камнем на дно,
не синицей в ладонях-мишенях —
Лети журавлем в предрассветье, где воздух затих.

Не будет грозы, и трава станет звонко-пахучей.
Птенцы твои к Солнцу взлетят, как пытались и мы.
Окрасит окраины утренний розовый лучик,
Разбудит дрожащие стекла-осколки зимы.

Они распахнутся, а я в сотый раз пожалею,
Горяч шоколад, да прохлада опять внутри.
А мне говорили, что я отпускать не умею.
Лети. На минуту присядь.
Все, что помнишь, сотри.

Сколько еще фиолетовых тех февралей
Вздрагивать будет рассвет на ресницах,
как выстрел?
Сколько еще будет боль и твоей, и моей?
Будто бы пьяный художник ворованной кистью
Мажет нам сны фиолетовым, пьет горький чай,
Солнечный воздух глотает с кристаллами снега.
Этот февраль, словно шуба с чужого плеча.
В ней – только девять кругов от себя быстрым бегом.
Сколько еще натыкаться во тьме на слова,
Те, что в сердцах наших спят под неместным
наркозом?
Только шесть букв, и закончится эта глава,
Что мы сожгли незаметно, глумясь над морозом.
В лужах застывших еще отражается свет
Сонного солнца, как минус столетье, похоже.
Я разучусь различать фиолетовый цвет,
Только бы сердце твое так не билось тревожно.

А хлебом насущным ты станешь уже потом,
Когда осенит нас октябрь золотым крылом,
Когда все значенья слова поменяют влет,
А слезы той осени вдруг превратятся в лед.
А там подо льдом будет много взрывчатки слов,
В седом монитора сиянье – тоски улов.
Как в омут бросать нам соцветья сухих. Как дела?
Костры разводить, чтобы вспомнить, куда я шла.
И стоит теперь-то стихов городить огород,
Когда наши реки забвенья-молчанья мы вброд
Давно одолели, и мнится, что все же не зря,
Роднит до сих пор нас тот день золотой октября,
Где черная с белой встречается полосой,
Где в карих глазах у судьбы мы искали покой,
Которую осень я пью этот день вновь любя,
Но жаль иногда, что тогда я не знала тебя.