Зверь туда не идет, птица мрет на лету
И от стужи деревья там стали стеклом,
Только павшие молча вмерзают в тропу
Час от часа все глубже… Но дело не в том —
Мертвых лица видны на любой глубине,
Слепо смотрят глаза и оскалены рты…
Эта страшная явь каждый раз снится мне!
Я бегу на восток, заметая следы!»
Я зажмурился, уши руками закрыл…
«На хрена ж ты мне это сказал, старина!»
А открыл я глаза – старика след простыл…
Многотонным катком придавила вина!
Словно пьяный, шатаясь, я шел по селу
Повторяя под нос: «Сука, сволочь, шакал!
Самым первым ты должен был сгинуть во тьму!
Ты ж домой захотел! Всех ты бросил! Сбежал!
Захотелось покоя?! Что ж, иуда, пляши!
Набивай ненасытное брюхо борщом!
Трахай девок, бухай, сей, коси и паши
И всю жизнь делай вид, будто ты ни при чем!»
В уши мне зашептал вкрадчивый голосок:
«Что ты маешься дурью?! Их время ушло,
Испарилось, развеялось, словно песок,
Растворилось туманом, водой утекло!
А тебе повезло – ты не сбился с пути,
Не погиб от чумы и в дорогу не вмерз!
И не всем довелось вам до дома дойти —
Материнских по многим текут реки слез!
Чем же ты не доволен?! Ты жив и здоров,
Кров имеешь, постель и горячий обед!
Так избавься от глупых горячечных снов,
Без сомненья живи и копти белый свет!»
«Замолчи, негодяй! – отвечал я ему —
Я со всеми во льдах должен нынче лежать!»
Как безумный, вбежал я в родную избу,
Жадно принялся воду из жбана лакать.
Не спасло от горячки и жажды питье…
Вдруг, в окно я взглянул сквозь тягучую тьму
И увидел на миг отраженье свое —
Вроде я, но не я – что не так – не пойму…
Только что же ты, зеркало, нагло мне врешь?!
Что ж мукою кропишь вороные виски?!
Но в душе понимал я, что это не ложь…
И сдавило в груди от смертельной тоски.
Понял я, что мне душно и тошно, хоть вой!
Не помогут ни мать, ни невеста, ни Бог…
И, поникнув тяжелой больной головой,
Повалился в кровать, не снимая сапог
И мгновенно уснул… И приснился мне сон,
Будто из лесу вышел в деревню медведь,
Будто свора собачья повисла на нем,
Обещая Топтыгину скорую смерть.
И, как мог, отбивался лесной исполин,
Что тростинки, ломая собачьи хребты,
И всезнающий ворон кружился над ним,
Понимая бессмысленность этой борьбы —
Ведь собак было больше, они были злей,
В одиночку на свору идти не моги!
Что один против сотни цепных кобелей?!
И под натиском рухнул хозяин тайги…
Чу! Знакомый рожок заиграл вдалеке!
Эту музыку вспомню я хоть через век!
Я с кровати вскочил и, как был, налегке
Белкой прыгнул под первый ноябрьский снег.
Крепкий воздух ночной полной грудью вдохнул,
Отряхнулся и сплюнул в дорожный ледок,
И плевок на лету засиял ярче звезд
И насквозь, до ядра, матку-землю прожег.
И ударом ноги дверь сарая открыл,
Где в углу было начал ржаветь пулемет,
И родной «Дягтерев» на плечо я взвалил
И на звуки рожка быстрым шагом пошел…
Привели меня звуки на берег реки,
Где привалом стояла огромная рать:
Развевались знамена, горели костры,
Повара торопились паек раздавать.
Я присел у костра, потянулся к огню
И озябшим рукам стало вмиг горячо.
Пламя грело продрогшую душу мою…
Но невидимый кто-то тронул вдруг за плечо.
Оглянулся… Там странный стоял человек:
По лицу – Вельзевул, а по лычкам – сержант.
И не таял совсем на лице его снег…
Тем не менее, был этой встрече я рад:
«Ты возьми, командир, во дружину свою —
Нет в миру мне покоя и радости нет!»
И ответил сержант: «Я тебя узнаю,
В академии смерти я видел портрет…
Был еще я юнцом, когда имя твое
Знали все, кто однажды примерил мундир!»
«Полно, полно, служивый! Ты знаешь не все!
Ты б руки мне не подал – ведь я дезертир!
Я сбежал с поля боя, оставил друзей.
Славу, честь и свободу на сон променял!»
Усмехнулся он хитрой улыбкой своей
И открыл, было, рот, но осекся, смолчал…
И на тему другую пошел разговор:
«Так в какие же земли нацелен поход?»
Он присел и подкинул полено в костер:
«Путь не близкий. На север дружина идет.
Мне один старичок рассказал про края,
Где убил все живое жестокий мороз,
Где уже много лет не восходит заря
И ни звери, ни люди не кажут свой нос,
Читать дальше