Евгений Блажеевский - Письмо

Откуда этот непонятный пласт
Воспоминаний, наслоенье ила,
Когда тебя негаданно обдаст
Волной того, что не происходило?..

И ты живёшь, как будто по другой
Программе телевиденья в концерте
Участвуешь, и нету под рукой
Ни жизни доморощенной, ни смерти!..

словно плесень на тёмном сафьяне
пред глазами плывут круги
из десятого века славяне
абрикос в лице кураги

говорили идите лесом
где на склон наплывает склон
я всегда считал эдельвейсом
голубой гранёный флакон

за поляною лес замшелый
продолжал свои горы гнуть
ах какая была у Анжелы
в ту весну голубая грудь!

О, я хотел бы стать
Таким как тот повеса —
Московский Дюруа
Из винных погребов,
Что женские сердца
На ниточку повеся,
На Пушкинской стоял,
Как продавец грибов.

О, я хотел бы стать
И гордым, и бесстрастным —
Надменные глаза,
Вишнёвый «шевроле»…
Чтоб женщинам вокруг,
И сытым, и прекрасным,
Внушать любовь, держа
Ладони на руле.

Но вышло всё не так.
Я не того замеса,
Иду на поводу
Раздумий, а не фраз.
И женщины во мне
Не видят интереса —
Им нужен лёгкий смех,
Витиеватый фарс.

И не нужны стихи —
Волшебные названья.
Желаннее всегда
Гусар или пошляк.
У женщин есть свои
Большие основанья
Не понимать, увы,
Поэзию никак.

Им надобно спешить
На собственном рассвете
Затем, чтоб разменять
Невинности жетон.
За дурости свои
Они всегда в ответе
И трудною судьбой
И круглым животом.

Но то, что есть они, —
Какое это чудо!..
Пускай во мне тоска,
Пускай сомненья жгут —
Я верую в любовь
И не умру, покуда
Надеждою богат,
Хотя меня не ждут.

И пусть я не кумир
Для милых, а поклонник,
Который «ничего»,
Который «всё равно»,
Кладу, пока темно
Цветы на подоконник
И помогает мне
Приятель Сирано…

Есть женщины,
С которыми лежать
В постели —
Бесконечное блаженство.
Они не для театров и бесед
На, якобы, возвышенные темы.
Их свитера, и юбки, и пальто
Вульгарно-противоречивы.
С ними
Всегда чуть-чуть неловко,
Но когда
Одна из этих чувственных особ,
Решив отдаться,
С грацией кошачьей
Медлительно выходит из белья
И выпускает груди,
Как пружины,
Стеснённые обивкою дивана,
И непременно в трусиках ложится,
Чтобы ещё немного потомить,
То понимаешь:
Этих женщин портит
Стыда и моды пышный камуфляж,
Что ты сейчас ослепнешь…
Нина С.
Была из этой сладостной породы,
У коей
Между телом и бельём
Всегда и неожиданность, и тайна,
Которую не осознать…
А так,
Какая в Нине тайна?
Ну, росла,
Ну, в институт ходила,
Изучала
Язык английский
И мечтала встретить
Высокого брюнета на Арбате,
А встретила меня
И увлеклась…
Но ненадолго,
Я же — навсегда,
Поскольку не могу понять секрета…

Напрасно ищу
Начало нашей весны
В бесцветных глазах
Хозяйки магазина,
Торгующего свёклой.
Неужто любви
Не было и в помине?..
И что общего
У тебя с этой тёткой,
Кроме паспорта, Нина?!

«No smoking!» И поплыло прочь
Пространство чёрное, как сажа.
И самолёт рванулся в ночь,
Изнемогая от форсажа.

Поправив привязной ремень,
Он думал: «Скоро буду дома…»
Остались под крылом Тюмень
И угольки аэродрома

Гуденья стелющийся звук
Слегка давил на перепонки,
И он решил вздремнуть, но вдруг
Увидел женщину в дублёнке.

Она сидела впереди,
С ней под руку — майор в шинели…
И что-то дрогнуло в груди,
Как будто запахом «Шанели»
Неуловимым, как весна
В начальном робком варианте,
Пахнуло в душу, и ни сна,
Ни высоты, —
лишь на веранде
Под ослепительной луной
Когда-то целовались двое…
В другом краю, в стране иной
Могло произойти такое.

И разом вспомнились ему
Заезженная на рефрене
Пластинка и дома в дыму
Цветущих яблонь и сирени…

Но, снявши головной убор,
Вся развернувшись волосами,
Смотрела женщина в упор
Неузнающими глазами.

А он зажмурился, грустя
По той подруге лучезарной.
Лицо — семнадцать лет спустя —
Пугало яркостью базарной.