Этот район назывался «Чикаго».
Видимо, тот ещё был район.
Чёрный барак двухэтажный, общага,
Мат трёхэтажный со всех сторон.
Оно и понятно, с далёких окраин
Сюда по лимиту съезжался народ.
По Конституции – главный хозяин,
По жизни, как правило, пьющий сброд.
Барак двухэтажный в прошлом остался,
Но жив и здоров трёхэтажный мат,
Который из уст алкашей перебрался
В нежные губы юных девчат.
Вот здесь в отставке, чуть ли не в опале
Граф Пётр Панин старость коротал.
Пруды, быть может, так же отражали
Мосты, беседки, всё, что создавал
Известный зодчий, следуя примерам,
Которым надлежало подражать.
Но не Версаль, не Шлоссбург, а Бендеры
Он призван был в проекте воссоздать.
За взятие турецкой неприступной
Фортеции на берегу Днестра
Хозяин замка – полководец крупный,
Был награждён. Но милостей двора
Он, как ни странно, так и не дождался,
О чём всегда с обидой говорил,
Болтал на всех углах и доболтался —
В негласную опалу угодил.
Так в ней бы и почил, когда бы снова
Страна не оказалась на краю.
Граф был направлен против Пугачёва
И вновь исполнил миссию свою.
Прошли века, остались те же виды
На мост и пруд, на честь и на страну,
На то, как должно забывать обиды,
Когда судьба Отчизны на кону.
Пишу стихи на злобу дня,
Не каждый день, но часто всё же.
За что друзья корят меня —
Мол, для поэзии не гоже
Брать за основу репортаж,
О том, что происходит в мире,
Мол, полемический кураж
Всегда вредит свободной лире.
Готов ответить хоть сейчас.
Коль мы свободны в самом деле,
Кто упрекнуть посмеет нас
За то, что мы писать посмели
Не о любви и о мечтах,
Не о природе и погоде,
А о каких-то там вещах,
Совсем не поэтичных вроде?
Нам лишь одно запрещено —
Писать о том, что нас не греет.
А в остальном – не всё-ль равно
В каких «носиться эмпиреях»?
Вам пошлым кажется – в стихах
Писать про бомбы и про мины?
А как же «…Чехия в слезах»
В собрании стихов Марины?
А Пушкина мятежный стих?
А Тютчев, пишущий «Славянам»?
А юноши сороковых —
Кульчицкий, Межиров, Фатьянов?
Пишу стихи на злобу дня,
Когда она меня тревожит,
Когда рассудком, сердцем, кожей
Нельзя не чувствовать огня,
Грозящего родным краям,
Моей стране, Моей планете.
А долго ль жить таким стихам?
На то читатели ответят.
О чем тут долго рассуждать?
Пегас, гуляя, где захочет,
Имеет право выбирать
И злобу дня, и «нежность ночи».
Как пойдёт заваруха,
Дела хватит для всех —
Для героя, для труса
И, конечно, для тех,
В чьей натуре шакала
Держал лишь закон,
А закона не стало —
И вырвался он.
Всех сметая по ходу
в разорённом краю,
Против вашей свободы
Он поставит свою.
Что, не верите, братцы?
Продолжайте скакать,
Но… поэму «Двенадцать»
Приготовьтесь писать.
«Повторяется, повторяется…»
Повторяется, повторяется
Век за веком сюжет проходной.
Из Германии засылается
К нам в столицу «народный герой».
Только век назад
Он толпою над
Взгромоздился на броневичок,
А сейчас ему
Это ни к чему,
Если есть инстаграм и тик-ток.
Ну а в остальном —
Песня об одном.
Есть задача – страну развалить
Выходи малыш,
Мы устроим движ!
Будем прыгать, ломать, крушить!
Погуляем всласть!
Мы здесь нынче власть!
А когда гулять надоест,
Скажет дядя вам —
Ну ка, по домам!
А министры, пожалуйте в Брест.
Побратаетесь
И покаетесь,
Станет паинькой ваш кумир,
И за пост и власть
Полстраны отдаст
И позорный подпишет мир.
«Блаженны ушедшие до революции …»
Блаженны ушедшие до революции —
Чехов,
Чайковский,
Левитан,
Не испытавшие нрав её лютый,
Правду её и обман.
Но и тот, кто, пройдя
сквозь горнило смуты,
Мир не сумел разлюбить,
Блажен,
коль его роковые минуты
Смог пережить.
«Горжусь нашим прошлым» – я слышу нередко…»
Читать дальше