Дым растёкся над рекою и осокою,
Разгорелся на углях сырой пенёк.
На соломе, под сосною кособокою,
Мамка спит, а рядом с ней её сынок…
Я пришлю тебе осень
Не в письме – бандеролью,
Ту, далёкую – в просинь,
Где мы были с тобою.
Где тебя провожал я…
Адрес тот же? Я помню.
Где когда-то желали
Быть навеки с тобою.
Я букет из кленовых
Тебе листьев отправлю —
Тех, бордово-палёных…
Помнишь, как мы играли?
Помнишь, как запускали
По реке наши звёзды? —
Мы тогда и не знали,
Что разлуки так слёзны…
Я пришлю тебе дождик —
Соберу его капли,
Погрусти со мной тоже —
Не дожди виноваты.
Не ветра, не морозы —
Сами портим погоду…
Я пришлю тебе розы
За ушедшие годы.
Я пришлю тебе зиму
И рассветы, и лето…
И немую картину,
И письмо без ответа.
Не пиши мне – не надо,
Пусть останется осень,
Лишь она мне отрадна,
Только с ней довелось мне…
Только с нею спокойно —
Листья в вальсе кружатся
И прощаясь достойно,
Мне под ноги ложатся…
За рекою село. Ветер, странник гулящий,
Воет в трубах сырых и гудит в проводах.
Сто эпох и одна, что была настоящей,
Что цвела, а сейчас, лишь остовы в кустах.
Чемоданы, хламьё, самоварная зелень,
Битый чешский фарфор, старый фото-альбом…
Чёрно-белый портрет на стене серо-белой,
Словно страж стережёт покосившийся дом.
Сто эпох и одна – с фотографий истёртых,
В двадцать первый наш век, с укоризной глядят
Деды наших отцов на потомков упёртых,
Словно просят вернуть все эпохи назад.
Словно просят вернуть старых улиц названья,
И с колоннами клуб – наш родной «коллизей»
И, фонтанчик с водой питьевою, из камня,
И кино про простых, очень добрых людей…
Сто эпох и одна – ветер стыло взвывает,
На погосте скосились немые кресты.
За рекою село – не оно зарастает,
А эпохи стирают с настоящим мосты…
Встречались Художник и Осень под сенью кленовой,
Гуляли под старым зонтом, отбивая свой шаг.
О чём говорили? – о всяком, о времени новом,
О том, что меняется климат, но как-то не так…
Болтали о разных летах и о мокрой погоде,
О том, что теперь на экваторе падает снег.
Теперь – мол, не так, как когда-то бывало в природе,
И климат разительно съехал с катушек у всех…
Прогулки быть может с неделю у них продолжались,
С беседами долгими – днями бывало подчас,
Но как-то под вечер ветра над кленами игрались
И небо от влаги убрали всего лишь за час.
А утром взошло над туманами тёплое Солнце
И так разогрело, что лужи к обеду сошли.
А Осень… А что ей – до времени долго придётся
Гулять, выжидая свои незабвенные дни…
Июль отгулял, стали ночи длинней и прохладней,
Но днём ещё разогревало в кленовой тени.
Встречались Художник и Лето на летней веранде —
Портрет он писал ей и в ночь разговоры вели.
Болтали о разном – об осени, вёснах и зимах,
О том, что растаяли льды на земных полюсах,
И Лето потом танцевала и пела красиво
На разных (почти соловьиных) земных голосах…
Встречался Художник потом и с Весной, и с Зимою,
И с ними подолгу молчал, а потом говорил,
И каждой портрет написал своей доброй рукою
И каждой признался о том, что их сильно любил…
Другое время, другие люди…
– Я, оголтелым шалю пострелом, дрова ломаю… – «костры» всё ярче! —
Однажды небо, нюхнув горелым… подаст мне руку: – «дымку» бы! Старче?!
© Павел Светский
Другое время, другие люди устало стонут «Ну где же барин…
Когда приедет и нас рассудит – мы от сатрапов своих устали…»
Так прежде было (не там, где Сталин) и там хотели уйти в забвенье,
Когда за правду кричать устали… а после выли от сожаленья…
И войны были, и бунт «холерный», и даже «пьяный», но всё напрасно,
Никто не понял (сгорели нервы), но помнил каждый, как важен красный…
Взрывались разом как допекало, и шли, посмертно ища награды,
Но оказалось, что было мало, что очень много для жертвы надо…
Когда горела Москва и люди, и мрамор белый стекал слюдою,
Аплодисменты срывали судьи и брызгал нелюдь в седле слюною,
А после в мире леса горели и кости пеплом ссыпались в ямы,
И те, кто жадно на всё смотрели, как оказалось виновны прямо.
Читать дальше