2004, 4. 08 Нижний Новгород
1.
Океанические приступы Вселенной —
Внести гармонию в пичужкину судьбу, —
Бинокли в стену пялит какаду
В страницах прессы истинно нетленной,
Как наш песок на пляже сокровенный.
Всё медлят шлюзы, очищая дно,
Глотая ил железной пастью века,
Приопуская скомканные веки,
Фильтруя адский прииск под страной,
Так что из шлюзов выползет калека.
Стёрт человек в программах бытия.
Волчок инфляции заводит гулы стержнем.
Торговля души жрёт и рубит нежный
Младенца взгляд на смерч. В нём ты и я,
Россия, мир и вектор забытья.
Пресыщенный толстяк не снимет пленку
перед глазами – бережет силенку, —
за метр от озаренья кончен путь.
Недосягаема для тормозных вершина,
энергоцентры алчность всполошила,
её-то, подлую, попробуй сдуть.
Кормилицы рыдают у киосков,
жонглеры цен над всеми шутят плоско,
попы грехи прощают з а сто лет.
Смердит очаг безвкусицы наброском
к провальным звездолётам с лыжным воском
вдоль плоскостопия. Такой кордебалет.
Катастрофическая сущность мата
ложится гравировкой в циферблаты,
могилы роет нежности, любви.
Больной духовности – на зрение заплаты, —
тельцу в копыта брошены зарплаты,
и тонут в спирте души-корабли.
Передо мной река слезы Христовой
всё моет золото рассвета словом
пролётной чайки. Волжская волна,
чаруя свежестью, подскажет вывод
бежать из этого кошмара. Вырыт
и продан клад. Любовь здесь, как война.
2005, 27.09 – 2006, 6.01
Мышка в литературном кафе
Я маленькая беленькая мышка,
Стучу когтями об пол, на двух лапах
Шагая, и скрипичная одышка
Обезоруживает. Мой сермяжный запах
Протачивает шаткое жилище
С его нестойким счастьицем болвашным.
Недавно бурей проломило днище
У сундука хозяйки. Стало страшно.
Старинный короб охнул и открылся:
Повеяло какой-то гадкой прелью —
Прабабкиным кокетством праха. Рыльце
В пушку мое – была там, своей целью
Считая посетить пиратский прииск —
Ушедших лет разграбленную нишу —
Слезой отчаянья глаза не выест,
Хоть лопоух болван с фальшивой тыщей.
Провал сквозь память прошлого дурачит,
Овеществляя мышкины проблемы —
Беречь себя от прихоти кошачьей —
Здесь не найдешь, увы, другой дилеммы.
Так и процокаешь когтями путь недлинный,
Потом – в нору холодных коридоров —
Очнешься среди дынь и помидоров —
То пир творцов на улице Неглинной —
Мечта мечты. Сижу под запах винный
И слушаю, чем здесь живет богема,
Пока линчует общество совиный
Взгляд, пронимающий посредством теоремы,
Где неизвестно кто, кому – не знает —
Чего-то там известное читает,
И все его, известно, понимают,
Когда глаза в экстазе закрывает.
Я, мышь, под это сразу засыпаю,
И снятся мне поля земной гречихи,
А этим скоро наяву врачихи
Промоют алкоголь: вы что кричите?!
Я засыпаю баю-баю-баю,
Я мышка белая, стихов я не читаю…
…Хвостом я только яйца вам сшибаю,
А после все рыдают по скорлупкам.
«Зыбучие пески провинциальной гнили…»
Зыбучие пески провинциальной гнили
Засасывают накрепко – в могиле
Убийственная нежить и дурман.
Заплесневели добрые страданья,
Убогость вящего очарованья
Губительна на весь телеэкран.
Свой подловатый взор стремит копейка,
Рыдает в нищих залесях жалейка,
Перетирая ржавчину песка.
Пугливый смерд ныряет по киоскам,
Жуёт арбузный «орбит» эскимоска,
На стрёме ждут позорного свистка.
Устряпанные мамы тянут лямки,
Захлёбываются икрой гурманки,
Распялив с треском пальцы для хапка.
Медлительные очи осторожно
Смывают искры трепетных горошин —
Мелькает в такт фонарный стеарин.
Плетётся жизнь изношенной корзинкой,
И усыхает мухоморовой слезинкой,
Как на жаровне тает маргарин.
Сквозь таинства незримого богатства,
избыточного совершенства,
рискованного постоянства
на острой памяти буквального блаженства
На волжских приисках весь новый Нижний
дань собирает лиховскую у туристов
и моет очи грязных анархистов,
не видевших взаимности в Париже.
Читать дальше