Михаил Созинов - Не считая лет

Входила выцветшая старость,
ровесники отцовских лет,
которой вновь в войну досталось
быть главной силой на селе.
Шли матери друзей, подростков,
уже ушедших воевать,
меня по отчеству, не просто,
теперь стараясь называть.
Ввалилась женская бригада,
тесня шутливо стариков,
бросая мимолетно взгляды:
сейчас посмотрим, мол, каков.
Отец, гордясь,—
достался случай,—
мой нарукавный гладил знак:
сын, по старинке, — подпоручик,
гвардеец, летчик — это как?
Стареет батя.
Был он тверже,
умел в руках держать народ.
Сейчас махнул, как бросил вожжи:
пускай бригада отдохнет.
А на меня взглянул:
мол, так ли?
И я, робевший перед ним
всю жизнь, сейчас ему поддакнул
как равному, кивком одним.
«Казбек» открыл.
К нему подходят,
берут, дымят бородачи.
— У нас — теплынь…
А там — погода?..
— А как с одежей? Как харчи?..
Они замолкнут — бабы встрянут,
своя забота — как смолчать?
— Ты там не видел ли Ивана?..
— Мово Алешку — не встречал?..
— Летаешь, значит?
— Да, летаю.
— Поди-ка, страх?
— Земля видна.
Знать главное хотят, я знаю,
когда же кончится война?
Плывет в глазах туман печали.
Спросили — напряженно ждут.
Я отшучусь:
— Об этом Сталин
да Жуков знают что-нибудь.
У них спроси.
И станет легче,
хоть никакой, а все ответ…
…Гостей разводит теплый вечер,
бросая в окна синий свет.
Неторопливо подымаясь
и перед тем, как дверь открыть,
зовут к себе:
— Зайди на малость.
— Приди хотя бы покурить.

И остаются те, которых
родней считают на селе.
Сестра задергивает шторы,
Все, что есть в доме, — на столе.
И с непривычки так спокойно…
Ночь — наша, время — не в обрез.
Сначала сравниваем войны,
те, что прошли, и ту, что есть.
Их много: три войны у бати
и две — у дяди за спиной.
Перебираем годы, даты,
Мукден, Карпаты и Джанкой…
И я рассказываю связно,
что испытал и что успел.
Сначала был подбит под Вязьмой.
Потом над Сещею горел.
Как приземлился.
Днями полз я,
ночами шел, глотая страх,
оврагами, в воде — по пояс.
В воронках прятался, в кустах.
Раз на рассвете вышел — поле.
Скорей назад и под завал.
А немцы — пять шагов, не боле,
пилили целый день дрова.
Как зажимал я рот — не кашлять,
себя не выдать с головой…
Как наконец-то вышел к нашим
голодный и на немцев злой.
Но чтобы сгладить впечатленье,
пытаюсь оживить гостей
и сам смеюсь, что на коленях
протер всю шкуру до костей.
Но зятю делается жарко,
встает, хромает по избе:
он осенью из-под Можайска —
хлебнул сполна солдатских бед.
Считает он, кусая губы,
парней, женатых мужиков,
которые уже не будут
в деревне подновлять домов.
Он долго загибает пальцы
и называет имена
убитых, без вести пропавших…
Так будь ты проклята,
война!
Потом ко мне:
сходи к Максиму,
хоть добрым словом помоги.
Хандрит кузнец не без причины:
вчистую списан — без ноги…
Давно убрали чашки-ложки.
Чай на столе.
Веду опрос: как с хлебом?
Как у них с картошкой?
Как люди?
Как живет колхоз?
Отец,
хвативший лишку горькой,
быть с нами вровень норовит
и все пытается махорку —
век не куривший — закурить.
Он браво дым пускает носом.
Ну, молодец! Совсем герой!
Но отвечает на вопросы,
качая сивой головой.
И все подробно — о колхозе,
про сенокос, про лен и рожь,
про лошадей:
— А Карагезы,—
вздохнул, — на фронте.
Не найдешь…—

Наговорились понемногу,
устали гости, я устал.
И собирается в дорогу
гостей последняя чета.
Мать им подносит на прощанье
перед порогом «посошок».
С меня берется обещанье
к ним заскочить на вечерок.
Я обещал сегодня — скольким?
А отпуск мой — сгорает треть.
К нему бы столько, да полстолька,
да четверть столька — не успеть.
Но обещаю снова:
— Добре!..
…Я выхожу в ночной апрель.
Чуть подмораживает.
Дробью
реденько падает капель.
А тишина!
Весь мир — хрустальный.
На уши давит тишина.
Не веришь, что за дальней далью
бессонно ахает война.
Чуть-чуть сереет купол неба.
Восток наполнился зарей.
Дымком попахивает, хлебом
и тонко — тающей землей.
Редеет млечная дорожка,
прохлада гладит кожу щек.
…Все хорошо.
А вот немножко
чего-то надо бы еще.

Лежу, ворочаюсь.
Не спится.
Считаю. Жмурюсь — не берет.
То слышу голоса, то лица
ведут какой-то хоровод.
Из кухни мать пришла тихонько,
пришла и села у окна.
— Не спишь?.. Родимая сторонка
не первому тебе — без сна.
Сменить подушку?
Может, жестко?..
И, помолчав:
— А там-то… как?
— Там, мама, чаще нары, доски,
солома… Не болят бока.
И словно сердце обрывая,
сказала тихо, наклонясь:
— Твоей-то нет… Она не знает.
На курсах в городе сейчас.
«Не надо, милая, не надо»,—
я не сказал, потер висок.
А мать:
— Ни складу и ни ладу
у вас с ней не было, сынок.
Она сама не приласкает.
Вся в мать… Сердечко под замком…
Ей — покорись… Она такая,
чтоб был мужик под каблуком.
Я закурил, волненье спрятав,
в окне угадывалась даль.
И снова мать:
— Галину сватай,
хоть завтра же… А та — горда…
Я вспомнил вдруг:
от всех в сторонке
стояла в шубке.
Все гадал:
откуда?.. Броская девчонка!
Сестренку друга не узнал…
— Мать, не жени меня до срока.
Галина мне — не клином свет.
И для нее найдется сокол:
ей что сейчас?.. Шестнадцать лет?
— Галина — девка без изъяна:
работать, петь или плясать.
Она с тобой за океаны
всегда пойдет — жена и мать.
Вот так я думаю, сыночек…
— Не трать напрасно слов и сил.
Девчонке голову морочить —
не буду, мама, не проси!..
Опять молчим.
Она тихонько
мне гладит волосы рукой.
Не знаю, спится ли девчонке
с характеристикой такой?..
Но чую: топчется медведем
забота, маме застит свет:
— Скажи, ты в город не уедешь?..
Ты обещаешь?.. Точно — нет?..
Ну, спи, сынок! —
И мама крестит,
и медленно идет к двери…
Не спится мне.
От мыслей тесно.
И сердце… Черт его бери!