Дмитрий Пригов - Монады

Трамвай медленно и тяжело плыл, никуда не сворачивая. Пассажиры входили и соскакивали на ходу.

Со второго этажа, проплывая почти вровень с верхушками высоких деревьев, девочка наблюдала мельтешащую внизу толпу. Она видела организованных китайских детишек-школьников с рюкзачками за спиной, мелко семенящих женщин, поспевающих на базар, торжественных мужчин. Посередине улицы, управляя беспорядочным движением, стоял полицейский в форме хаки и с пистолетом на боку. Редкие машины, мало обращая внимание на самодовольного и как бы самодостаточного блюстителя порядка, беспрерывно гудя, пробивались, прямо-таки продавливались сквозь густую толпу.

Впоследствии девочка не раз замышляла посетить город своего детства и наконец-то обозреть его в реальном размере и объеме. Но как-то не случилось. Не получилось. Да и как доберешься-то? Особенно по тем, недружелюбным временам взаимной бесконечной идеологической борьбы, политического противостояния, а иногда и прямых военных столкновений. Бывало, бывало!

Соответственно, добраться до туда не было никакой практической возможности. Да и сейчас тоже. Все так и осталось в области мечтаний и разорванной неполноте детских воспоминаний.

Мне же довелось побывать в оставленном городе ее детства. Несколько часов езды от Пекина в переполненном поезде, забитом невзрачно одетыми смуглыми жителями пригородов и удаленных деревень, – и я на улицах Тяньцзиня. Но без гида, без единого китайского слова в своем словаре. Разве только: Ниньхао (спасибо). Да словечко «вамбадан» (черепашьи яйца) – немыслимой оскорбительной силы китайское ругательство. Не дай Бог произнести вам его в присутствии взрослого китайца! Ужас что будет! Не рекомендуется. Мне, во всяком случае, не рекомендовали.

Да, и еще одно выражение: Диу ней ко мо! – ругательство довольно грубое, значение которого здесь даже и не буду приводить.

Надо принять во внимание еще и тотальное незнание местным населением английского или какого-либо иного языка. Кроме как тщательно скрываемых (по нынешним-то неоднозначным временам!) некоторых отдельных русских слов и выражений, заученных старшим поколением еще в памятную давнюю пору неземной дружбы двух великих народов – китайского и советского. Но и это было мне нисколько не в подмогу.

Соответственно, что же мог я увидеть и разузнать? Бродил по обычным бескачественным улицам большого современного города, стараясь отыскать старые кварталы. Однажды мне показалось, что я таки набрел на зону прежних европейских поселений. Правда, ограждение отсутствовало. Вся территория была застроена огромными и удручающими административными зданиями с приличествующими смыслу и содержанию данных построек государственными флагами. Так ведь – сколько времени прошло! Сколько исторических пертурбаций!

За зданиями я обнаружил помянутый бронзовый кулак. Но он был не столь огромен, как в представлении девочки. Ну, так дитя еще! Когда это было-то? А возможно, мне случилось обнаружить другой схожий старинный кулак. Или совсем новый, недавнего происхождения. Мало ли их?! Как и иных многочисленных скульптурных сооружений, разбросанных по городу и по всему обильному памятниками, Китаю. Монументов, сотворенных со всем тщанием слежения анатомии, деталей одежды и вооружения, к чему местные творцы имеют прямо-таки неодолимое пристрастие. Сладострастие прямо!

Сему умению современные китайские ваятели обучались в высших художественных заведениях дружественного им тогда Советского Союза. Я встречал их там, в тех самых заведениях (было дело!), в те самые времена, где обучающие ведали толк в подобном. Но, надо заметить, китайские умельцы во всем этом превзошли своих учителей. Надо признаться.

Так и не убедившись, но и не разочаровавшись в своих предположениях и поисках, я покинул Тяньцзинь.

В состав городского окружения, вернее, среды обитания, и еще вернее, тогдашнего мира девочки включалось и отстоявшее от их дома на многие километры теплое Желтое море с бескрайним пляжем, устланным мельчайшим, шелковистым, тайно ласкающим кожу, почти неощущаемым песком.

Когда на город набрасывалась фу-тян – неимоверная, как пышущая из духовки, жара, – когда замирали даже кузнечики и безумные цикады, всей семьей на день или два, а то и на неделю уезжали к морю.

И правильно. Вслед за жарой приходил дау-унг – большой ветер, срывавший крыши, валивший деревья и загромождавший узкие улочки бедных кварталов города стволами и ветками поваленных деревьев, а также всевозможным мусором, сквозь который с трудом проделывали свой ранний утренний путь босоногие рикши и торговцы, тянувшие за собой перегруженные овощами и фруктами двухколесные коляски.