Дмитрий Пригов - Москва

Мой сосед-полковник выходил, пофыркивая, из ванной, уже полуоблаченный в строгий черный свой мундир.

– Как дела, командир? – спрашивал он весело.

– Хорошо, – скромно отвечал я.

– Правильный ответ. Так держать – хвост пистолетом, а нос колбасой, – улыбался он, проходил в свою комнату. Через минуту, строгий, решительный, резко отворял дверь и исчезал в утреннем потоке. Он был прекрасен. Я замирал в восхищении, подтягивал свой полуармейский ремень, аккуратно застегивал на все пуговицы форменный китель и отправлялся в школу.

У милиции же в те первые послевоенные годы форма была густо-синяя, отражавшая тогдашнюю несомненную близость, сопричастность небесному. В отличие, заметим, от поздней серой мышиной, во все большей и большей ее приближенности к нижней жизни, до полнейшего совпадения с ней в наши смутные времена. Думается, дядя Вася не смог бы даже натянуть ее на себя. Для этого нужна другая натура, другая суть, даже соматика иная. А тогда милиция, выделяясь, ходила по городу патрулями, скакала на лошадях, оттесняя безумные неосмысленные толпы болельщиков от стадиона «Динамо», ловила правонарушителей, сияла на парадах. Ей многое было дано. Но и требовалось от нее неизмеримо большее и высокое. Да, она была способна на это.

В ней соединялись провидение и смелость этого провидения. Как, например, в давней истории, рассказываемой в шутку, но, естественно, при сохранении полнейшего уважения. Это времена памятных беспорядков, когда некие странно-пришедшие люди, по ошибке допущенные в Москву, вдруг предприняли попытку неких показательных беспорядков. Они буквально громили все вокруг. Безумие со скоростью эпидемии набросилось на город, заражая обычно вполне спокойных законопослушных граждан. Почти все население беспорядочно носилось по городу с красными лицами и выпученными глазами. Каждый встречный пытался, норовил заехать кулаком в лицо любому попадавшемуся. Некий род анестезии, вселенный в людей, совершенно снимал ощущение какой-либо болезненности. И вообще как бы изолировал всю ментальную и нервно-рефлексивную жизнь и деятельность от воздействий физического непотребства. Что было делать? Ясно, что пришлось обратиться к милиции, наделив ее исключительными полномочиями, дабы народ буквально не самоистребился. Ввели особый режим. По улицам разрешалось ходить только в одиночку. В крайнем случае вдвоем под ручку, но только разнополым существам либо с малолетними детьми. Все остальное строжайше запрещалось. При нарушении разрешалось стрелять незамедлительно. После 7 часов разрешалось стрелять по любому движущемуся предмету. После этого времени уже ни одному живому существу, кроме, естественно, милиции, на улице быть не позволялось. Ну, известное дело – комендантский час. И вот в шутку, а может, и не в шутку, рассказывали, как шли два милиционера в 6 часов 30 минут, то есть за полчаса до начала комендантского часа. Один из них замечает вдалеке гражданскую фигуру и стреляет. Фигура падает и больше не шевелится.

– Зачем ты выстрелил? Ведь до начала комендантского часа осталось целых полчаса! – обращается один милиционер к другому с некоторым укором. Он понимает, конечно, что служба, что товарищ-милиционер вполне принадлежит вместе с ним к некой выделенной касте советского народонаселения, но все же есть какие-то пределы. Причем пределы очень даже строгие. То есть, нарушая их в своем метафизическом статусе, ты нарушаешь законы не земные, но метафизические и, соответственно, достоин наказания именно метафизического. Что это за такое метафизическое наказание – нам не дано знать. Но они, милиционеры, знают. Вернее, знали, так как нынешние – уже вполне обыденные существа. Ничто метафизическое им не ведомо. А тогда знали и ведали.

– Ведь до наступления комендантского часа еще минут двадцать пять! – продолжает с той же укоризной первый.

– Да я его знаю, – умиротворяюще отвечает второй.

– Ну и что?

– Он живет рядом со мной.

– Ну и что?

– До начала комендантского часа все равно не успеет.

– А-а-аа. Тогда ладно.

Вот такое рассказывали. Но с пониманием. Безо всякого там укора или неуместной насмешки.

Нелегко в городах. А особенно в Москве. Ведь Москва всегда на виду, на особом режиме.

Вот посудите. Москва сама по себе город большой. Населенный, перенаселенный, раскиданный, трудноохватываемый, гигантский, безмерный даже – миллионов 20–30 где-то. Из этого числа женщин насчитывалось больше половины, процентов 58. Миллионов 17–18. Определить их число не очень-то представлялось и возможным. Они как бы пульсировали, видоизменялись, отслаивая от себя порою весьма многочисленных детей, а то забирая их обратно. Да вообще вся страна, насчитывавшая тогда около 850 миллионов населения, тоже пульсировала, то сжимаясь до размеров Москвы, оставляя огромные пустынные, незаселенные пространства, окаймленные цепочками раскиданных пограничников, видневшихся из-за разного рода укрытий только поблескивающими кончиками штыков и слышимых только по лаю своих верных недремлющих псов. То снова население растекалось, заполняя очистившиеся, жаждущие наполнения вены и артерии дорог, трубопроводов, рек и воздушных путей.