Всех он их вбирает, растворяет —
Кровью сердца их обязан обагрить.
А иначе – стих ему не доверяет,
И глагол кострами не горит —
Теми, что не опаляют бренно тело,
Но поддерживают жар твоей души.
Их не бойся, к ним иди ты смело —
Искрами от тех костров пиши.
Не сожгут они нетленную бумагу —
Истинные Рукописи не горят.
Пробудят они нежданную отвагу —
Только ею с жизнью говорят.
Стих и жизнь простят любые риски —
Оправданье примут им в зачет.
А без рисков лист в тоске прокиснет —
Белу свету белый цвет не донесет.
Белый свет окрасить белым цветом,
Души высветить и выси-небеса —
Для того родился ты поэтом.
Прежде – высвети свой мир ты сам.
Оправдайся перед миром и пред Богом —
Будет мир тебе принадлежать.
Что, проснулся? Слава Богу. С Богом!
На столе лежит твоя тетрадь.
«Четыре часа утра – мир спит…»
Четыре часа утра – мир спит.
И только поэт не спит – поэт бдит:
В гулы подземные вслушивается,
Фиксирует: воробей напьется из
кормушки или из лужицы.
И воробей, и мир оправдывают
надежды его —
Оба, прильнув, заглядывают в окно:
С поэтической любознательностью
ты надоел —
Скорей наш портрет пиши
И иди уже – спи!
Вот опять стишонок новый написался.
А откуда взялся – так и не признался.
Тот стишонок-медвежонок утром написался.
Что явился из лесу – честно мне признался.
Семеро стишаток, боевых опяток, вдруг гурьбой возникли.
Марш свой протрубили – все грибы притихли.
Пятеро стишат, как мышки, вылезли из норки
И теперь пищат, катаются с восторгом с горки.
С ушками пушистый, беленький пришел стишонок —
Ой, ну, просто вылитый озорник-зайчонок!
Там стишатки, крепенькие, бравые ребятки,
На лужайке всей гурьбой играют в прятки.
Те стишата дружной стайкой зацвели —
Сразу видно, с луга горного пришли.
Ох, а тот стишонок маленький, груздок-крепыш,
Силой удивит – и на ногах не устоишь.
До чего ж бедовый ты, стиш-кибальчиш —
Ни минутки не посидишь, ни секунды не помолчишь!
О победах всех своих гигантских трубишь
И о том, что на свободе – ты творишь!
Там стишонок медленно рождается да долго возится —
Ковыляет еле-еле грустный он с лесной околицы.
Тот стишок гуляет в одиночку, спотыкается:
Гордый очень, и ни с кем вокруг не знается.
Стиш большой и неуклюжий – бодается, брыкается:
С хитрой рифмой он никак не справится!
А оттуда вскачь несется стих-трубадур.
На кого нацеливается? Может быть, на дур?!
На столе лежат, никак не улежат карандаши.
На улов сейчас пойдут – писать стиши!
С неба сыплются когда стиши,
Ты их с шуткой, весело пиши!
С радостью – дружи!
Там тропа стишиная начинается.
Где исток ее – не знаю. Пусть вовек она не кончается!
«Однажды новогоднею игрушкой слово…»
Однажды новогоднею игрушкой слово
Является поэту, чтоб воображение заворожить.
Он это слово видел, слышал и писал, но снова —
Оно зайчишкой незнакомым трепетным дрожит.
Оно готово приласкать все елкины иголки,
Оно забыть готово все обиды, даже – падежи,
Ему не важно в речи – бестолковость, толк ли.
Лови его скорей – и крепче ты, поэт, его держи!
«И зазвенят божественно златые струны слова …»
И зазвенят божественно златые струны сл о ва —
И слов душа низвергнется весеннею рекой.
Из сл о ва родника – пьешь жадно, ненасытно снова:
И то ли ты за словом гонишься, то ль – слово за тобой.
Союз сердец и душ – и слов сердечных —
Неуловим и не остановим, и обоюдно жертвен.
Творенья миг является мгновенно, быстротечно:
Ты жизнью жертвуешь – душою слово жертвует.
Читать дальше