станут они травой-муравой
с буйною головой
выйдут они в поля взойдут
лезвийной тетивой
высушит солнце их острия
станет черстветь земля
а голоса их всё будут петь
росы на них — зиять
всё возвращается всё звенит
солнце восходит горит зенит
и не бывает ни войн ни резни
спи мой родной
усни
такая братец истерия
аве мария алегрия
приснись мне гоголевским вием
моя неласковая русь
так чтоб кипел котёл в котельной
чтоб зубоскалил крест нательный
да чтоб в перине колыбельной
всё матерел сердечный хруст
посредь земли обетованной
пейзаж с перержавелой ванной
а подле в нежности диванной
не то кентавр не то циклоп
и ходят ходят кругом люди
в руках подобия орудий
апокалиптий мерехлюндий
всё оземь разбивают лоб
не снись мне милая не надо
поди родная за ограду
милуйся там с овечьим стадом
не дуя в отсыревший ус
я нехорошая прислуга
с меня добра как шерсти с плуга
тебе я больше не подруга
к тебе я больше не вернусь
«столичный чад опрелый и хмельной…»
столичный чад опрелый и хмельной
настурциями напоённый зной
вгрызается блестя стальной десной
в асфальтовое яблоко бульдозер
мне здесь не место
здешние места
затачивают одного из ста
до грифельных острот чтобы сверстать
и камнем бросить в воды тёмных озер
здесь всяк едва ли вымолвивший — бог
морозный выдох
грозовой сполох
и у брусчатых гробовых дорог
стоят они фонарными столбами
сверкая нецелованными лбами
я — не один из них
мне имя — терн
дикорастущий в облой темноте
ладонь моя пуста
мой корень — тлен
и голос мой иссохшийся неточен
мой плод фальшив и полон червоточин
минуй меня столичная жара
крошись асфальта жертвенно кора
для всякого другого — горлового
немило мне твоё любое слово
— бульдозер эскалатор парапет —
я распадаюсь на росу и свет
и мне не нужно ничего иного
«так входят в тёмный кабинет…»
так входят в тёмный кабинет
с мигающей свечой
так эхо осязает мрак
предвосхищая твердь
пройди здесь ощупью
звеня цикадой за плечом
сбываясь в этой пустоте
не больше чем на треть
не нарушай её — смотрись
в лиловую сурьму
и прорастай в неё нутром
как те кто были до
как неестественно тебе
в отеческом дыму
как в доме этом нетепло
какой постылый дом
так закрывают за собой
на третий оборот
так замолкают не сомкнув
на тихом слоге губ
побудь здесь — эта немота
тебя не переврёт
перерастёт и прорастёт
на дальнем берегу
пришли в половине пятого
/на выход!/
в котомке мель
закатный пунец залатывал
оконной холстины щель
прощанию час не выдался
покуда судим —
один
над чашкой кофейной высился
очерченный паром нимб
покорно ступил с порога и
был в каждом движенье твёрд
и сладостно пчёлы трогали
цветки
и рождался мёд
а прежде чадила лампочка
в железной ладони бра
он сцеживал безостаточно
до сухости у ребра
свой сок
и купал в нём лезвие
сухого карандаша
и жарко бумагу резали
зловонно свинцом дыша
безвременные и прошлые
остуженные землёй
и волосы им ерошили
пресыпанные золой
их матушки побелевшие
солёные как моря
и он их ловил
прореживал
и сбрасывал якоря
в сердца их такие алые
как вишни в ином саду
и звонкие зёрна падали
в надежде что прорастут
и снится —
стоит он маленький
за чудищем лопуха
и видит
смеётся маменька
пьёт солнечный сок ольха
и волос седой всё крутится
у женской тугой скулы
он кличет
/мамуль! капустница!/
журавлик! курлы! курлы!/
да только она не слушает
не видит —
всё смех да смех
и нет её вдруг —
дремучая
чащоба
и тонкий снег
и мёрзлые корни скручены
в узлы будто змеи в ком
проржавленными уключинами
древесный взвывает сонм
и в этом бессвязном гомоне
всё чудится на родном
/красивая птичка —
дома мне
расскажешь
потом
потом/
распахнуты веки в чёрное
по ноющим скулам пот
и словно бы улей с пчёлами
звенит голова —
/идёт!/
Читать дальше