Владимир Гальской - Путь усталости

Когда тускнеют в сумерках просеки
И тени бег стремителен и кос,
Искать губами трепетные веки,
Зарыться в россыпи янтарные волос.

Чтоб ласки эти как слова звенели,
Текли, сплетаясь в прихотливый строй,
Чтоб им в ответ в твоем покорном теле
Звучал, как гимн, мой стих глухонемой.

И в час, когда отходит день к покою,
И сытые к домам бредут стада,
Под пологом ветвей, на вялой хвое,
В твоих руках растаять навсегда.

Вечер был хрупок и розов, как женские плечи,
Кудри густые рассыпала рыжая осень,
Лес отдыхал от обид человеческой речи,
Сонно мигали ресницы пушистые сосен.
В этом лесу я весной уронил свое счастье,
Всюду лежат и теперь золотые осколки,
Вот за стволами мелькнуло знакомое платье,
Песню твою подхватили деревья — и смолкли.
Мечется память по тропам затравленным зайцем,
По лесу шаря, сжимаются пальцы облавы,
Звонкоголосые гончие по следу мчатся,
Не добежать беглецу до надежной канавы.
Судороги солнца рвут сизое небо на части,
В серых кустах боязливые прячутся тени,
Здесь я ласкал твоих рук беззащитных запястья,
Здесь ты лежала лениво раскинув колени…
Счастье мое никогда не собрать и не склеить.
Счастье мое похищают закатные тучи.
Вспышкой последнею в далях алея,
Гаснет надежды призрак летучий.

Будь проклята, душа глухонемая!
Зачем не слышишь ты, зачем молчишь?
Зачем, непостижимому внимая,
Ты полюбила сумерки и тишь?

Будь проклято призвание поэта!
Мои мертворожденные мечты,
Будь проклято все то, что мной воспето!
И ты, меня презревшая, и ты…

Я петь хочу, я петь хочу до муки,
Чтоб, эту тишь волнуя и круша,
Весенним громом рокотали звуки,
Чтоб в солнечную высь рвалась душа.

Чтоб не скорбя о днях неповторимых,
Моя душа, как колокола медь,
Могла для всех любивших и любимых
Набатом торжествующим греметь.

Я с осенью давно себя связал,
Я осыпаюсь с каждым листопадом.
Меня, лаская, жжет, как листья сада,
Луч солнечный — начало всех начал.

Когда небес холодная лазурь
Роняет нити паутинной пряжи
И скоро первый снег на землю ляжет,
Хочу смирить шального сердца дурь.

Зачем оно трепещет и теперь,
Зачем ответа ждет во встречном взгляде?
С его упрямой верой мне не сладить!
Напрасно говорю ему: не верь!

Как заглянуть за темный полог дней —
Вернется ль яблонь вешнее цветенье,
Наполнит ли жужжанием и пеньем
Вновь воскрешенный сад души моей?

Ведь я не тот, ведь я уже не тот,
Каким я был еще совсем недавно.
Я догниваю тихо и бесславно,
Как в вянущей траве упавший плод.

Довольно, сердце! Замолчи и ты,
Не бейся птицей в ребра темной клетки,
Учись следить, как, вздрагивая, ветки
Роняют запоздалые листы.

Есть право умирать и право жить, —
Слова покрытые столетней пылью.
И Гамлетово «Быть или не быть?» —
Крик жалкий оскорбленного бессилья.

Упрямо строя мир тебе чужой,
Себя, в себе, убив твоей рукою,
Ты поле счастья обошел межой
И не пришел к желанному покою.

И вот теперь лежишь едва дыша,
Рукой впотьмах за папиросой шаря.
И чувствуешь, как ежится душа,
Как будто бы сейчас ее ударят.

О, как в себе разрушить эту ночь,
Навстречу солнцу вырваться наружу,
Когда не можешь никому помочь,
А сам себе уже давно не нужен.

Когда ты обречен считать года,
Безжизненный, как труп на мертвом ложе,
Для радости уснувший навсегда,
И не живешь, и умереть не можешь.

О, дон Жуан, как ты наивно верил!
Ты вовсе не скучающий развратник,
Я верю, вечного блаженства двери
Тебе суровый отворил привратник.