Какая это честь – стоять на страже,
сердечной страже чьей-то. Каждый стук
фиксировать, учет вести им, даже
распознавать пришедших: враг иль друг?
А если будет нужно, вскинуть дуло
надежного и близкого ружья…
Не спать! – дремать лишь, скорчившись, со стула
сползать и падать… «Что же это я?!» —
опомнившись, воскликнуть и с дозором
вновь обойти в зеленой – в цвет глазам! —
шинели все – от пустыря до бора,
приветить всех – от голубя до пса…
В ряды такие всяк не будет годен:
сплошь добровольцы – в этаких войсках!
Я среди них: выпрашиваю орден
за героизм – последнего броска.
…Для себя и для другого – только тени,
Для читающих об этом – только рифмы.
М. Цветаева
Он был странен:
ночами не спал
и соседей будил
громким возгласом,
вдруг,
о чем-то вспомянутом.
Про него говорили,
что он – нелюдим,
ну, а он-то
всего лишь
не шел на попятную:
он людей заносил изначально
в два ясных столбца —
в плюс и минус.
И далее
плюсом отмеченных,
представлял себе всех —
под занавес,
у конца
пути своего земного —
отрезка вечности.
Престарелый ребенок,
двадцатых своих годов;
суеты вокзальной
поклонник,
обожатель
заброшенных станций…
Пламень солнца ему был —
призыв,
фосфор лунный —
зов.
Снисходительный
к стольким вещам
и готовый придраться!
Мне в наследство
кроме:
полночный его бред,
черный
чайноголизм,
кровля рваная
кленов
рыжих…
Старший друг мой невиденный
и —
мне роднее нет! —
старший брат —
не единственный! —
Единокнижный.
Теперь я воюю.
С той самой даты.
Отринув изгибы
поникших плеч. —
То он мне сковал
серебристые латы
и —
легкий в руке моей —
острый меч.
И он же
в отряде
моих раздумий
суровых
ратников
снарядил…
Две армии —
в братской крови
тонули,
он —
битву сковавший —
а был невредим.
Вернулась.
Живая.
«Какую другую,
кузнец,
снарядите
и следом —
рать?
Поправьте
коня драгоценную сбрую
и тесную Вашей руке рукоять
меча моего
Вы потрогайте,
ну же!
Ах, как Вам —
уверена! —
повезло:
другие —
от Вас —
по кровавым лужам… —
Какое гуманное
ремесло!
А все же мне жаль Вас:
дорогою дальней
не манит нещадная битва
ничья.
И в Вашем жилище —
одна наковальня
еще горяча.
Бороться
с этим!
Леса прогибая плечом,
озера с морями и реки шагая вброд.
Внутри,
с собою —
как борются с саранчой
в масштабах страны,
призывая к борьбе
народ.
Чтоб, с верным пафосом
все ороша поля,
спокойным жестом поправив за ухом прядь,
насмешки и гордости
весь израсходовать
яд
и с чистою совестью,
пафос согнав,
сказать:
«Наши поля спасены,
голод предотвращен…»
В ставшей великой шинели сойти —
вождем.
Всех своих дней грядущих.
И прошлых еще —
тех усмиренных бедствий,
в которых и был рожден.
Бороться
с этим!
И этому весть учет.
Вспомнив невзгоды,
всех прочих опередив,
первой смеяться.
Пусть память их извлечет
и за ненужностью
буднично
сдаст в архив.
«Будь разночинцами с ним в девятнадцатом, то бы…»
Будь разночинцами с ним в девятнадцатом, то бы
разными вышли, как, впрочем, и вышли сейчас.
В книжном шкафу по ранжиру бы высились томы,
мой составляя писательский иконостас.
Он бы служил… правоведом, пожалуй: в сем чине
было б раздолье ему затянуть пояса
более чем, он ведь любит себя и поныне
сводом законов своих ограничивать сам.
В дымных бы комнатах я, подперев подбородок,
слушала ярые споры неглупых мужчин,
так же, как он, молодых, но среди которых
он бы не спорил, отличный от прочих, один.
Он бы забрел за компанию с кем-нибудь в местный
мысли вертеп, собираясь скорее назад.
Может, впервые мне спор показался бы пресным!
Может, впервые ничто не хотела б сказать!
И, промолчав, чуждый всем политическим смутам,
буркнул бы только: «На кой они Вам сдались?..»
Я б возмутилась, конечно, но с той минуты
что мне с ним рядом какой-нибудь социалист!
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу