Саша Черный - Два века о любви

Дитя переулка, дитя тупика,

Волшебно заправлена в губы строка,

Как пленка фотоаппарата:

Снимает – снимается – снято.

Покровы срываются, губы дрожат,

Какой-то рубеж окончательно взят —

Вновь отдан – захвачен повторно.

Амор это все-таки норма.

Ранимая норма. От сотен стрижей

Заросший овраг закипает живей.

Отравлен парами заката,

Алхимик глядит виновато.

От силы враждебной защита холмы

И улицы – если до-веримся мы.

А после? Придется раскрыться

Ранимей, чем роза и птица?

Когда лихорадило город,

Влетели стрижи босиком,

Устроив подобие гонок,

Чтоб ветру не стать сквозняком.

Дома, от боязни полёта

Зажмурившись, вжались в сады,

И маленький мальчик на фото

Один избежал пустоты.

Он под поцелуем укрылся,

Совпал со счастливым стрижом

И прыгнул с небесного пирса,

Чтоб выплыть на город и дом,

Где мы, обсыхая, сидели —

Два в небо нырнувших зверька,

И мальчик тогда в самом деле

Взрослел – как взрослеет река.

Сильнее сильного прижались,

На нет друг дружку извели.

Но даже боль была как радость

С проточной стороны земли.

В секундный ход ресницы малой,

Во всхлип из самой глубины

Какая рыба заплывала —

Ловцы доднесь удивлены.

За рыбой медленной янтарной,

Зияющей в бродяжьих снах,

Следит ловец, и год угарный

Его удачею пропах.

Так, меж дорогой и рекою

Впаду в земной круговорот,

Но силы притяженья стою —

Через меня она идёт.

Ласкайся взахлёб, за живое

Юлой напряженье держи,

Бери, где сошлось без припоя

Идательны все падежи.

Медовая эта минута,

Откуда, я знаю, течет

Мужчиной и женщиной в чудо —

Укромный свой чудоворот.

Хорошо бы побывать с тобою

Между губ оврага и горы.

Если я чего-нибудь и стою,

Так руки твоей – моей внутри.

Сердце мне давно не предлагали,

И едва ль до этого дойдет.

Нету проку белке в стоп-сигнале:

Все равно случится недолет.

Ну а может, перелет случится,

И тогда торопишься назад,

И смеется пёрышками птица,

А глаза – боятся и хотят

Дом извлечь из закутка любого

В оправданье бестолковых дней.

Только сердце ловится без клёва,

И чужая быль моей сильней.

В насыщенном мире далеком,

Таком достоверном без нас,

Глядением сердца – стооком,

Но боль отмерявшем на глаз,

Накроет прохожего радость,

Прижмется ребенком к стеклу —

Минутою раньше казалось:

Я к этому миру сверну.

Мне Выдубичи через реку

Махали сиренью своей:

Приди к незнакомому веку,

Воды потаённой попей.

Оставь мимолетные беды

За тысячелетним холмом.

Утешься: никем ты не предан.

Ведь не отразился ни в ком.

И как же владеет другими

Уменье найтись и совпасть?

Хочу променять свое имя

На ласку, созвучную власть

Любимого. Но не дается.

Уходит окольным путем.

Из выдубицкого колодца

Неужто вдвоем не попьем?

«Паустовский пишет…»

вот опять апрель где пестрит от птиц

где наверно буду опять

выбирать одно из десятка лиц

словно почерк твой вспоминать

где зеленый шум не согнуть в дугу

или обручи на воде

если теплый дождь где опять смогу

пропадать неизвестно где

с этим долгим шелестом тонких лип

желтом свете со всех сторон

где ни шум ни шорох ни даже всхлип

или окрик других имен

птицелова вешнего не отвлекут

по звонку не вернут назад

где смотреть на небо такой же труд

если видеть твои глаза