Николай Асеев - Избранное

И кровь эта смелых и робких!
И кровь эта сильных и слабых!
О, жизнь на подрезанных пробках,
в безумия скорченных лапах!

И кровь эта мечется всюду,
и морем ее не отмоют,
и кровь эта ищет Иуду,
идущего с серебром тьмою.

И вы, говорившие: «Пуль им!»,
и вы, повторявшие: «Режь их!» –
дрожите, прильнувши к стульям,
увидев поход этих пеших.

Кто жаждет напиться из лужиц,
тот встретит преграду потока, –
сумейте же будущий ужас
познать во мгновение ока!

Ведь если пощады в словах нет,
ведь если не выплыть из тины, –
припомните: ржавчиной пахнет
затупленный нож гильотины.

Читайте солнечные прописи,
семнадцатого года сверстники!
Оно само сюда торопится,
огромные вздевая перстни,
само оно, столетий ранами
поранив розовые руки,
кричит, что радостными самыми
зовутся солнечные звуки!
Я свежесвязанных – сдаю тюки
на поезда, в веселье мчащих…
Люди! Вы расцвели, как лютики,
поляной золотою в чаще.

Сюда, сюда,
где всегда
молодая вода
блестела, века холодна!

Березовые волосы и ивовые мысли,
училище шиповника, черемуховый ряд,
где белые отрезы нежнее лент повисли,
где рвется синий ситец и гроз парчи горят.
Вся в розовых чашках гостиница яблонь,
и пчел казначейство, и липовый рынок,
и солнечный суд, где ветер ограблен
холодною шайкой цветущих травинок,
где ранней росою прошедший косарь
изранил косой благовонную марь,
где, высосав желтое пиво,
качается буйно крапива…
В одном из зеленых весенних дворцов
назначена песнь залетевших скворцов,
и сам соловей, закрывая глаза,
не в силах весне свою жизнь рассказать!

Сюда, сюда,
где одна
молодая вода
блестела, века холодна!

А над ней, обревевшись ревмя
раскрывая беззвучно едало,
некрасивое старое Время,
потерявшее голос, рыдало.

Еще на закате мерцали…
Но вот – почернело до ужаса,
и все в небесном Версале
горит, трепещет и кружится.

Как будто бы вечер дугою
свободу к зениту взвез:
с неба – одна за другою
слезают тысячи звезд!

И как над горящею Францией
глухое лицо Марата, –
среди лихорадящих в трансе
луна – онемевший оратор.

И мир, окунувшись в мятеж,
свежеет щекой умытенькой;
потухшие звезды – и те
послов прислали на митинги.

Услышьте сплетенный в шар шум
шагов без числа и сметы:
то идут походным маршем
к земле – на помощь – планеты.

Еще молчит тишина,
но ввысь – мечты и желания,
и вот провозглашена
Великая Океания.

А где-то, как жар валюты,
на самой глухой из орбит,
солнце кровавым Малютой
отрекшееся скорбит!

Как черви, плоски и правы,
столпились людские истины,
но гневно краснеют травы,
и лес истлевает лиственный.
Про эти зеленые войны
какой сообщу редакции?
Ведь слишком густой и хвойный
победой в своих рядах сиял.
Как ставят иконе свечку –
я штык навинчу и вычищу:
иди ко мне, человечку,
большой и злой человечище.
Травой обгорелой стань
ты, голос, глухой меж прочими,
и боль оборви, гортань,
кровавыми свежими клочьями.
А ты, тишина, – ори
и новому миру радуйся
в жару осенней зари,
в горячечном белом градусе!

Выстрелом дважды и трижды
воздух разорван на клочья…
Пули ответной не выждав,
скрылся стрелявший за ночью.

И, опираясь об угол,
раны темнея обновкой,
жалко смеясь от испуга,
падал убитый неловко.

Он опускался, опускался,
и небо хлынуло в зрачки.
Чего он, глупый, испугался?
Вон звезд веселые значки,

А вот земля совсем сырая…
Чуть-чуть покалывает бок.
Но землю с небом, умирая,
он все никак связать не мог!

Ах, еще, и еще, и еще нам
надо видеть, как камни красны,
чтобы взорам, тоской не крещенным,
переснились бы страшные сны,

Чтобы губы, не знавшие крика,
превратились бы в гулкую медь,
чтоб от мала бы всем до велика
ни о чем не осталось жалеть.

Этот клич – не упрек, не обида!
Это – волк завывает во тьме,
под кошмою кошмара завидя
по снегам зашагавшую смерть.