Александр Лынник - Мой Гамлет. Стихи, проза

Я знал, что жизнь у каждого своя,
И жизни счёт разложен по годам,
Но я не знал, что жизнь на всех одна,
Для тех, кто прикоснулся к небесам.

Те, кто хоть раз оставив мишуру,
По своей воле сделав шаг за борт,
Летя, глотая терпкую струю,
Не ради славы выбрал этот спорт.

Нам горизонт дугой согнёт леса,
И словно плетью иссечёт поток,
И будем ждать мы снова небеса,
Лишь только прыгнем крайний наш прыжок.

Под суетой не списывай мечту,
Ведь юность не сдают во власть годам,
И коль мечте назначил рандеву,
Иди навстречу вЕтрам и ветрАм…

Они были друзьями в полку боевом,
Об их дружбе в полку плели байки,
Один соколом вился в дали голубой,
А другой на земле крутил гайки.

А случилось всё так: торопился пилот
Побыстрее свой МиГ в поднебесье поднять,
Позарез ему нужен был этот полёт,
Он до первого класса хотел налетать.

Он стоял над душой и давил на него:
Побыстрей, Лёха, мне надо в небо.
Но технарь не спешил и твердил всё своё:
Дружба дружбой, а дело есть дело.

Нам, механикам, Сеня, не стоит спешить,
Это служба, дружок, – не парламент.
Чтобы в небе вам было спокойно кружить,
Существует НИАС и регламент.

Так что, Сеня, увы, не взыщи на меня,
И у нас тоже служба – не сахар.
– Ваша служба – пустяк, – он сразил технаря,
– С ней легко может справиться прапор.

Ты не знаешь о том, что творится вверху,
Риск для нас – наш единственный путь,
Вам дано копошиться под нами внизу,
Вы – для нас, а не мы. В этом суть.

– Узнаю я в тебе ваш пилотский кураж,
Белой костью всё быть норовите?
Только, как не клади РУД на полный форсаж,
Вам без нас не поднять истребитель.

Слишком рано ты начал икрою метать,
Так оставь самолюбие в себе,
Ты задался, старлей, в небесах не понять,
Как приходится ждать на земле.

Я – пилот, ты – технарь, каждый выбрал своё,
Что профессора равнить со слесарем? —
Он добавил нервозно, подёрнув плечо:
Богу – Богово, кесарю – кесарево.

Зря берёшь ты, Семён, этот на душу грех,
Мне с тобой разговаривать скучно,
И средь вашего брата немало есть тех,
Кто – чуть что, сразу лупит по ручкам.

Он был тоже неправ, он его бы простил,
Время лечит и боль, и измены,
Но в тот день роковой он законтрить забыл
Пробку бака от маслосистемы.

И ушёл его МиГ в поднебесную даль,
Долго гул отдавал в перепонки,
Как ни ждал возвращения друга технарь,
Шасси вновь не коснулись бетонки.

И когда вертолёт его тело принёс,
А точнее остатки от тела,
Технаря «особисты» вели на допрос
В кабинет, где верстается дело.

Восемь лет украшают цветы пьедестал,
Восемь лет жизнь на нарах бесова.
И не важно уже, кто когда-то сказал:
БОГУ – БОГОВО, КЕСАРЮ – КЕСАРЕВО…

Вроде всё – как обычно: зарницы вдали,
И плывут облака надо мной,
Вроде всё – как обычно: но тянут они,
Погрустить, покружив над землёй.

Не на землю наш друг самолёт посадил,
В синеву он ушёл навсегда,
Так уж вышло: он в небе остался один
на один, перед Богом тогда…

Он улыбку хранил для тебя и меня,
От рожденья хранил и до тризны,
Он был просто пилот и смотрел свысока,
На просящих подачку от жизни.

Сколь души он отдал «желторотым птенцам»,
Скольким крылья помог он расправить,
Своё сердце отдал по частям пацанам,
Что бы их называли «орлами»!

Мы привычки старались его перенять,
Мы ему подражали отчасти:
Как по совести жить, как шутить и летать
И плевать на мирские напасти.

И пожатие руки его было родным,
И хотелось с ним выпить покрепче,
Он был в доску своим, он остался таким,
И поднялся, став воздуха легче.

Он полётом дышал, он полётами жил
По земле не ходил, он летел.
Словно ангел-хранитель, от бед нас хранил
Лишь себя уберечь не сумел.

Так случилось – домой мы вернулись не все,
Стрелка Толи застыла в часах.
К нашей пяди земли прикоснулись шасси,
Он же сел высоко в облаках.

С верой в то, что ты смотришь на нас с высоты,
Мы летать будем в небе твоём,
И споют твоё имя не раз нам винты,
И качнется земля под крылом…