Он шел за всеми, сколько мог,
Превозмогая ног усталость.
Но не хватило сил у ног,
Их отняла седая старость.
Года, уже не те года,
У жизни есть свои законы…
И он тоскливо наблюдал,
Как уходил конец колонны.
Но к вечеру он всех нагнал
И с нами под одною крышей
Остановился на привал.
И лет семнадцати парнишка,
Спросил его: – Послушай, дед,
Зачем ты тянешься за нами?
Тот только посмотрел в ответ.
Вконец усталыми глазами.
Мы в них прочли без лишних фраз:
– Беда у общего порога!
У старика, как и у нас,
Одна судьба, одна тревога.
А утром тот же паренек,
Хотя и знал, что путь был труден,
Заплечный взял его мешок,
Сказав: – Иди, так легче будет.
Зима… За дверью снег и стужа.
Холодной мглой затянут горизонт.
Полгода писем ждет она от мужа,
Он с первых дней войны ушел на фронт.
Полгода воет сиротливо ветер…
Жена, кормилица и мать,
Она весь день заботится о детях,
Стараясь мысли страшные прогнать.
Придет с работы, сына кормит грудью,
Глядит в окно на мутный небосвод
И ждет письма… Упорно ждет и ждет…
А писем нет… и, видимо, не будет.
Под самолетный смертоносный гуд
Дорогами, ведущими к востоку,
Как от чумы свирепой и жестокой
Уходят жители. Бегут…
Из Вильно, Каунаса, Белостока…
Июньский воздух пылен и горяч.
Шрапнель в нем виснет темными клочками.
Они бегут – с корзинками, с узлами…
И слезы женские, и детский плачь
С автомобильными слились гудками.
А им навстречу, яростны и злы,
Не испугавшись вражьего нахрапа,
Несутся наши летчики-орлы.
И гусеничным ходом тяжелы
Упрямо танки движутся на запад.
Войска идут, войска идут, идут…
Их натиск грозен, их порыв неистов.
И верят беженцы – они дойдут.
И верят беженцы – они сметут
С лица земли чуму фашистов!
Я вышел ночью. В черной стуже,
В косой дождливой полосе,
Шли машины, разгребая лужи,
Курсом на Можайское шоссе.
Фары светом изредка мигали,
Им вовсю светиться не дано.
Там для немцев внуки повторяли
Дедовское Бородино.
Дан приказ: – Прошли ученья сроки.
Быть готовым к четырем часам…
Фронт, вчера еще такой далекий,
Вдруг приблизился сегодня к нам.
И теперь не из газет и книжек,
По гудкам я узнаю о нем.
Наш вагон качает: ближе…
ближе…
ближе…
День уходит в вечер, в ночь, а за окном,
Поезд провожая, в сумерках застыл
В горе и надежде отстающий тыл.
Ремень, полушубок и ватные брюки,
Шапка ушанка, перчатки на руки,
Граната на пояс, винтовка за плечи.
Инеем звездным путь нам расцвечен.
За горизонтом находится фронт,
Наша дорога – за горизонт.
В жаркой железной печурке
С черной трубой в потолок
Прыгает пламя по чуркам,
Вьется смолистый дымок.
Громом далеких раскатов
Кажется рокот колес.
На-за-пад…
На-за-пад…
На-за-пад…
Мчится сквозь дым и мороз,
В пункт, что приказом назначен,
Теплый и темный, как сон,
Международный, телячий,
Красный товарный вагон.
Мой брат служил когда-то на границе
И вот, в далекой дому стороне,
На письма он исписывал страницы
И больше всех писал своей жене.
Я часто видел письма брата,
Но их горячность понимал едва.
С тяжелой неуклюжестью солдата
Он в них мешал влюбленные слова.
Сбивались в кучу строк корявых стая.
Я скоро их запомнил наизусть:
«Любимая… Хорошая… Родная…
Вернусь… Люблю… Ты жди меня… Вернусь…»
И вот – война! Мы все теперь солдаты,
Мы все теперь с любимыми вразброс.
И как не вспомнить письма брата
И тот, не высказанный в них вопрос.
Война не мир, а пушки не хлопушки
И человек пред ними одинок.
Людей телячьи красные теплушки
Несут по руслам множества дорог.
Огонь печурок озаряет лица,
Обогревает дымом и теплом
И вижу я, что наяву им снится
Родимый и далекий отчий дом.
И тряску сердца в письмах изливая,
Как брат мой, изливая грусть
Все пишут также: «Милая… Родная…
Вернусь… Ты жди… Люблю тебя… Вернусь…»
И я вернусь! Я для тебя, родная,
Пройду сквозь бури неизвестных гроз,
Меня ведет вперед и сохраняет
Вся та любовь, что я с собой унес.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу