Илья Эренбург - Стихи

Он знал и молодым, что страсть

Не треск, не звезды фейерверка,

А молчаливая напасть,

Что жаждет сердце исковеркать.

Но лишь поздней, устав искать,

На хаос наглядевшись вдосталь,

Узнал, что значит умирать

Не поэтически, а просто.

Его последняя любовь

Была единственной, быть может.

Уже скудела в жилах кровь

И день положенный был прожит,

Впервые он узнал разор,

И нежность оказалась внове…

И самый важный разговор

Вдруг оборвался на полслове. ‹1965›

Примечания 1. См. раздел Тютчева на этом сайте. Обратно Илья Эренбург. Стихотворения и поэмы.

Новая библиотека поэта.

Санкт-Петербург: Академический проект, 2000.

Ночью такие звезды!

Любимые, покинутые, счастливые, разлюбившие На синей площади руками ловят воздух, Шарят в комнате, на подушке теплой ищут.

Кого? его ль? себя? или только второго человека?

Так ищут! так плачут! так просят!

И от стоустого жаркого ветра

Колышутся звездные рощи.

Звезды опустились, под рукой зашелестели И вновь цветут – не здесь, а там!.. Прости! не мучай!

Только всё еще от смятых постелей

Подымаются молящие руки.

Верная жена отрывает руки от шитья.

Щеки застилает сухая белизна.

Стали глаза, не сойдут, стоят.

Шепчет она:

«Что же, радуйся моей верной верности!

Я ль согрешу? а сердце горит,

Бедное, неумное сердце.

Ну, бери! бери! бери!»

Двое на тесной кровати.

Взбухли жилы. Смертный пот.

И таких усилий тяжкий вздох.

С кем вы тягаетесь, страшные ратники?

Нет, это не осаждают крепость,

Не барку тянут, не дробят гранит -

Это два бедных человека

Всё хотят еще стать одним.

Гм! Гм!

Всё весьма прекрасно в мире:

Раздеваться, целоваться, спать,

Вставать, одеваться, раздеваться опять. 2 x 2 = 4. 5 x 5 = 25.

Господи, спасибо! Есть любовь ясная!

И куцая гимназистка шестого класса,

Вот и она подойдет, пригубит.

И бьются под узким передником девичьи груди.

«Я хотела вас просить об одном…

Только не смейтесь… это так глупо… нет, не выходит…

Я скажу, не теперь… потом…

Не зовите меня… просто Марусей…

Ну и сказала… всё равно… пусть!..»

Легче гору поднять – так трудно!

Что это? Его глаза или море?

И жадно пьют пухлые губы

Нашу сладкую горечь.

Пей! Никогда не забыть эту боль, испуг

И щемящую грусть этих розовых губ…

Там, в моем Париже, на террасе ресторана, Как звезда на заре, доцветает дама, И от гаснущего газа, и от утреннего света Еще злее губы фиолетовые, И, облизывая ложечку – каштановый крем,Ей хочется вытянуться, ногой достать спинку кровати, И горько шепчет она: «Je t'aime! Je t'aime!»1 Ему? или ложечке? или заре, над городом плачущей?

И где-то в эту же ночь

Папуас под себя подбирает папуаску.

Господи, спасибо! ведь есть любовь.

Любовь такая ясная!

Мы полем шли. Остановились оба сразу.

Глядеть – не глядели. Ждать – не ждали.

Горько пахла земля сухая.

Разве мы знали,

Чьих слез она чает?

Мы стояли. Мы не знали. Ничего не знали.

Мы друг друга искали.

Будто не стоим мы рядом, будто меж нами

Весь мир с морями, с холмами, с полями.

Губы дышали зноем земли.

«Ты здесь? ты здесь?» -

Пальцы спрашивали

И нашли.

Господи, спасибо! ведь есть

Любовь такая тяжкая!

Наши слезы смешались – где мои? где твои?

Горько пахла земля, но земля ли? и где мы?

Боже, разве мало такой любви,

Чтоб напоить всю жаждущую землю?

«Ты видишь?» – «Да, землю и тебя».

Ты засмеялась, слезы всё бежали, легкие слезы.

А после спросил я:

«Ты видишь?» – «Да, тебя и звезды».

Звезды?

Не знаю! не помню!

Вот они распускаются, электрические розаны, Газа голубые пионы.

У окна Танечка.

Тощей грудью прижавшись к книжечке,

Поет: «Я жду лобзания!»

– «Танечка, вы дома?» – «Нет их, сейчас вышли».

Жадные ворота губами чмокают.

Телефон визжит: «Я приду! я приду сама».

И, корчась от похоти,

Кидаются друг на друга раскаленные дома.

Господи, спасибо! есть любовь тяжкая.

Петр Николаевич, жена – Наташа.

Спальня ампир, ампир ночной столик.

Ночь? Но сколько их было, сколько?

«Скучно. Пойти бы, что ли, в театр…»

И скучно блестят лифчика пряжки.

Но что это? слово? или только улыбка,

Усмешка привычных скучающих губ?

И бьются они – две рыбы

На берегу.

И на знакомой кровати

Он, проживший с ней столько лет,

Знающий каждую пуговку ее платья,