Дмитрий Дарин - Поспели травы

А я душою серебристой
Все брал, не думая о том,
Что если счастьем не делиться,
Бедой поделишься потом.

А ты, в которой я не чаял
Ни сердца звона, ни души,
Звездою утренней печали
Во млечной спрячешься глуши.

Когда я ввысь душою вырвусь,
Виском тебе в колени ткнусь,
В твою бревенчатую сырость,
Моя сиреневая Русь.

И мне останется в закате
Одно лишь, только лишь одно —
В стерильной вымытой палате
Смотреть в больничное окно.

И что я там увижу – снег ли,
Или клеенчатую клень,
Но если и дойдет до петли,
То – под душистую сирень.

Что алкоголь – тугая злая водка,
Хрустальный льет бокалов перезвон —
От сердца к сердцу… с искреннею ноткой
Друзья друг к другу ходят на поклон.

Один из них, один из нас, вернее,
Все доказал за совесть и за страх,
Хоть зла любовь, но дружба все же злее,
Поскольку проверяется в боях.

Хоть я не раз предательством контужен,
Случись что – то я первым помогу.
Мой друг! ведь друг для этого и нужен,
Чтобы не шляться с просьбами к врагу.

И если мы вконец не измельчали,
Ведь все бывает в мире, се ля ви,
Не будут наши женщины в печали,
Кто верен в дружбе, верен и в любви!

Кто меня быть поэтом назначил,
По какой же такой ворожбе?
На слова стал я сердцем горячий
В подостывшей с годами судьбе.

И с тех пор я не знаю покоя,
Для кого-то себя бередя,
Под нездешним небесным конвоем
Голубыми глазами глядя.

Но чем больше известен в народе,
Тем все чаще встречаю я тех,
Кто достать норовит мне по морде
За звенящий скандалом успех.

Бью в ответ, но без зла – по привычке,
То, что лезут, – уже хорошо,
Ведь тот лезет душой в опричники,
У кого ни шиша за душой.

И за эту больную обиду,
Что узнали свой маленький рост,
Наливают, осклабясь для вида,
Приготовив кастет под поднос.

И как странно здесь женщины любят,
Выставляя себя напоказ,
Кошельком раскрываются губы,
Чтоб вернее на этот раз.

И вот в этой столичной клоаке
Я, цепляясь словами за край,
Вдруг завою бездомной собакой
Под густой человеческий лай.

Потому как душою истрачен,
Верных слов я уже не найду,
На которые был я горячий
На свою же, наверное, беду.

Звезд мерцают головешки,
Я один, и ты одна,
Пеплом сыпет на дорожку
Одинокая луна.

В свете белом, в свете стылом
Обернуться нету сил,
Ты другого полюбила,
Я другую отлюбил.

Бог прощает слишком строго,
Тех, кто в счастье виноват,
По одной уйдем дороге,
Ты– вперед, а я – назад.

Ветер режет, знает будто,
В спину легче или в грудь,
Ты идешь сейчас к кому-то,
Я бреду куда-нибудь.

А по следу в снеге хрумком
Волком гонится тоска,
Оттого мила мне рюмка,
Что снимает боль в висках.

Этой ночью, грустной ночью
Твое сердце заживет,
А мое порвется в клочья,
Если не застынет в лед.

Бог плеснет на угли синью,
И, как беглая жена,
В одиночестве и стыни
Сгинет блудная луна.

Любовь бывает тихою и громкой,
Такою хрупкою, такою ломкой,
Любовь бывает доброю и злой,
Слепой и зрячей, каждой выйдет срок —
Но вдруг другой раздуешь уголек
Под чувств своих остывшею золой.

Ты ждешь меня не так уж и напрасно,
Ведь нить надежды вьется с сердца прясла,
Она – прочней канатов и тросов.
И крюк мой недостаточно высок,
Когда вдруг посмотрю на потолок,
И снова смысл приходит нежных слов.

Месяц выкатился в гору,
Звезды жмурятся со сна,
Зашумит родному бору
Неприкаянно сосна.

И в ночной притихшей дали
Мне видней, чем даже днем,
Как из прошлого печали
Стынут в будущем моем.

Как холодною любовью
Ты сожгла солому чувств,
И в мерцающем безмолвье
Тонет эхо тех безумств.

Ну а та, что не люблю я,
Любит, видно, за двоих,
У меня меня воруя
В поцелуях дней пустых.

Оттого, что точно знаю,
Ждет ее со мной тужиль,
Я ей сердцем не мерцаю,
Сердце в разум положив.