Алесь Рязанов - верлибры

Меряет человека одной меркой земля, обратною меркой – небо, а меркой двойной сам себя – человек.

Зверь зыркает на меня своим хищным глазом, а робот одну за одной называет цифры, то отнимая от меня, то прибавляя ко мне сумму зверя и сумму себя…

Я – слово, что учится говорить,

мысль, что учится думать,

жизнь, что учится жить.

– Ты не все еще взял с собой, – говорит мне стражник, когда я пробую выйти из подземного замка.

Я возвращаюсь и еще раз оглядываю вещи, которые собраны тут.

Я не знаю их смысла и назначенья и потому наугад беру с собой то, что чем-то напоминает мне меня самого: бронзового человечка с ключом в руке.

Но и на этот раз не удается мне выйти.

– Ты не все еще тут оставил, – говорит мне стражник, но не объясняет – что.

И снова я возвращаюсь в залы подземного замка, где я и узник, и властелин.

Что взять с собой я могу в этом замке и что в нем оставить?

Я беру и оставляю, оставляю и снова беру – и каждый раз оказывается, что у меня что-то лишнее или чего-то нехватка.

Кошу траву, где косил перед этим, – отаву.

Дохнула осень.

Затуманилось лето.

Звонов далей коснулась печаль.

Незаметно растет трава, незаметно сменяются времена года.

С одного конца луговины прохожу в другой конец луговины.

Время меня, как траву, растит и время меня, как траву, косит, и становится смерть рожденьем, которое ничего не помнит про то, что было до него.

Поспешай же расти, трава,

поспешай одна половина мгновенья соединиться с другой, -

чтоб явилось когда-нибудь чудо, чтоб успели все народиться и не успела косою смерть никого скосить.

В лесу – деревья и люди: те, что стоят на месте, – деревья, те же, что бродят, – люди.

Переходит поле в лес, и в лес переходит ложбина.

Как дерево заколдованное, лежит возле ног моих тень.

Тропинки, что есть во мне, переходят в лесные тропинки.

Чтоб отыскаться, нужно сперва затеряться.

А тайна в самой глубине дебрей держит озаряющую свечу.

Куда бы ни шел – я веду за собой лес.

Где бы я ни был – я остаюсь в лесу.

Зашедши на загуменье, накапываю глины, мешаю ее со своею слюной и леплю, что хочет лепиться само, – человечков.

Это – сосед Иван,

это – сосед Багдан,

это – батя,

а это – мать,

а вот это – я…

Приходит на загуменье сосед Иван, приходит сосед Багдан, приходит батя, приходит мать, и диву даются, что я вылепил их так похоже.

– Однако мы-то живые, – они говорят, – а вот они неживые, и если ты их не оживишь, мы тоже со временем станем такими же, как они…

Я ставлю своих человечков на ноги,

дыханием отогреваю их, как будто оно окоченели,

упрашиваю их, чтобы они ожили…

Но не слышат меня глиняные человечки и не собираются оживать.

Пойдут соседи, пойдут родители, а я, как и раньше, буду сидеть на том загуменьи,

и думать,

и мучиться,

и жалеть, зачем вообще я связался с глиной.

Образы манят меня за собой, но лишь устремлюсь за ними – и их растворит пространство: возможно, они просто птицы, из тех, что отводят того, кто идет, от своих потаенных гнезд.

Запутаны тропы, какие ведут и на запад, и на восток, но на каждом шагу, повсюду, от них поднимается крутизной высота, и, над собой поднимаясь, становится разумом тело, и, над собой поднимаясь, разум становится всеразуменьем, которое, как водоносная жила, насыщает собой и живит каждое слово и каждый шаг.

Человек – это два человека, как две ладони, что снежок согласованно лепят иль перекидывают, чтоб удержать, угли: из них же один – начало, другой – завершенье, один из них – устье, другой же – исток, один – причина, другой – итог, один – вопрос, другой же – ответ, – а между ними, из них вытекая и в них впадая, струятся миры.

Все, что меня трогает, на меня и похоже.

Не кончился день творенья: снова и снова лепит человек свою лучшую долю.

Делит меня пространство, единит время.

Когда человек встретится с человеком?

В безднах памяти мглятся бессонные фонари.

Подожди, помедли, отпусти ожиданья – и ты перестанешь быть частью, настроенной против всех,

и вернутся к тебе те птицы, что не ловятся, когда их ловишь, что прячутся, когда их ищешь, и ты услышишь: у каждой из них – твой голос, и ты увидишь: у каждой – твое лицо.

Едем в повозке с Хведаркой Бородатым по старой лесной дороге.

Повыступали из-под земли узловатые корни, как чьи-то крики и нареканья.