к вот унеслась золотая стрела
прильнуть к Золотой Красоте...
Как новой луны непорочная нить,
я в бездне скользнул голубой
от крови заката причастья вкусить
и образ приять неземной!..
IV.
Тогда, облитый весь закатными лучами,
я Город Золотой, молясь, благословлял
и между нищими, больной земли сынами,
святое золото рассыпать умолял...
Но вдруг затмилось все, захлопнулись ворота
с зловещим грохотом, за громом грянул гром.
повсюду мертвый мрак развил свои тенета,
и снова сжала грудь смертельная забота...
Но не забыть душе о Граде Золотом!..
III
Chiaro mi fu allor come ogne dove
in cielo e Paradise, etsi la grazia
del sommo ben d'un modo поп vi piove.
Dante. La Divina Commedia.
Paradise (canto 111. 88-90)
_____________
И вдруг моим очам так стало ясно.
Что всякое на небе место — Рай,
Хоть милость там не разлита согласно!
Данте. Божественная Комедия,
Рай (песнь 111, 88-90)
(Из Фельмеллера)
Утратив безвозвратно Солнца Град,
бесплодно мы в веках уж вечность бродим
и не дано вернуться нам назад.
Расширив взор, мы смело вдаль уходим,
тысячекратно пасть присуждены,
и вкруг следы отчаянья находим
искавших прежде Солнечной страны,
и солнечная наша кровь струится
из ран тысячелетней старины...
Вдали Огонь священный чуть змеится;
усталый дух в весенней мгле ночной
забылся сном,— больному сердцу снится
под звездным небом Город Золотой...
По кряжам гор охотник за орлами
блуждает там бестрепетной стопой,
влекомый вдаль неверными следами...
О, Солнца Град, где храмы Красоты
на золотых полях встают пред нами,
куда неслись все мысли, все мечты!
Ужель ни меч, ни ков не открывает
заветных Врат, и недоступен Ты?!.
Но древнее преданье нам вещает:
единый раз в тысячелетний срок,
Сын, Королем потерянный, вступает
стопой невинной в Золотой чертог!..
О Солнца Град, стеною золотою
ты опоясан, злато — твой порог,
и злато Врат сияет пред Тобою!
Время молитвой ответить угрозе,
смело взглянуть в пустоту.
Это — служение Розе!
Это — покорность Кресту!
Время раскрыть загремевшей стихии
рыцарски-братскую грудь,
тайно: «Мария, Мария, Мария!»
сердцу больному шепнуть!
Мимо ночные видения бреда,
мимо безумия вяжущий хмель.
Свыше была нам указана цель,
свыше дарована будет победа!
В сердце суровый обет пилигрима,
Крест на щите, на мече, на груди,
сзади пустыня, но там, впереди
стены Иерусалима!
Белую Розу из пасти Дракона
вырвем средь звона мечей!
Рыцарю дар — золотая корона
вся из лучей!
Прободено светило дня
невидимым копьем...
«О Боже! помяни меня
во Царствии Твоем!..»
Высокий факел преклоня,
звезда поет псалом...
«О Боже! помяни меня
во Царствии Твоем!..»
Се — три креста, и вздох, стеня,
пронесся на одном:
«О Боже! помяни меня
во Царствии Твоем!..»
И, жизнь погибшую кляня.
я пал перед Крестом:
«О Боже! помяни меня
во Царствии Твоем!..»
О лебедь белый Лоэнгрина,
ты мне приснился в поздний час,
когда свершилась дня кончина,
свет гаснул, гаснул и угас.
Повсюду, как в покое царском,
торжествовала тишина,
и о Людовике Баварском
грустила верная Луна.
Но там, где в стройную колонну
сливался золотой поток,
не выплыл ты, влача по лону
свой зачарованный челнок.
Ты, раненый стрелой заката,
широко крылья распластал
и в славный замок Mons-Salvata
с прощальной песней отлетал...
Тогда в безмолвии великом,
распавшись, замок потонул,
но тайно Кто-то, светлый ликом,
в окне высоком мне кивнул.
И грудь лаская и печаля,
пронесся шепот впереди;
«Мы ждем иного Парсифаля,
и близок час... Молись и жди!»
Да, ты не знал любви, но полный умиленья,
не грезы сладостной ты жаждал, а виденья,
и, падая не раз средь горнего пути,
ты жаждал не в слезах, а в звуках изойти!
И видел я не раз, пылая злобой адской,
как на твоем челе звенел колпак дурацкий,
наброшенный рукой завистливых друзей,
но верь, ты в этот час мне был всего милей!
Ты претворил лучи в созвучья золотые.
что заклинания в себе таят святые.
Поэта-Ангела в тебе зажжен восторг,
ты Ницше плачущий, поющий Сведенборг!
Ты, мыслью ко кресту безумно пригвожденный,
не зная имени, склонялся пред Мадонной.
Читать дальше