Александр Антонов - Не ангел я…

Как манит нас мир,
Где ранима душа.
И как долгожданна слеза…
Да краток наш пир,
Где, любовью дыша,
Светлеют надежды глаза.

Пусть ночь холодна,
Но ты не одна.
В бокалах озёра вина.
И плачет струна,
Стихами пьяна.
И жизнь бесконечно длинна…

Не поверю в эту дату,
Вопреки календарю.
Пожелаю: стань богатой —
И букетик подарю.

В этот вечер недождливый,
Вечер ласковый такой,
Пожелаю: стань счастливой —
И прижмусь к тебе щекой.

То ли грустью я болею,
То ль любовью – не пойму.
Пожелаю: стань моею —
И легонько обниму.

Мечта души моей тревожной,
Зачем тебе в тревожном сне
Мечтательно-неосторожно
Приходят мысли обо мне?

Поверь, любовь моя, свиданья
С такими мыслями – к беде.
Что принесут они? Страданья…
Иль не хватает их тебе?

Еще исправить все возможно.
Что натворил я-дурачок?
А ну-ка, радость, осторожно
Давай-ка – на другой бочок.

Неспроста каждый день пребываю я
пьяный:
Жить с тобой – все равно что
с открытою раной.
И, чтоб боль притупить от твоей
нелюбви,
Мне приходится пить от зари до зари.

Это вечное пьянство похоже на бой.
За какие грехи я наказан тобой?
Ненавижу тебя! Но – чудные дела! —
Никакая другая мне так не мила.

Со своею бедою брожу как во мгле.
Жаль: недолго с тобою мне жить
на земле —
Рассыпаюсь уж весь. Но душой
не солгу:
Как любить тебя здесь – всё понять
не могу.

Льется в горло мое горькой влаги
поток.
Но однажды я выпью последний
глоток.
Убегу я в леса. Упаду я к цветам.
И уйду. В небеса. Чтоб любить тебя
там…

Летели,
кружили,
Крича,
журавли над водою
О том,
как любили,
О том,
как расстались с тобою.

Но снова январская вьюга
В окно застучит нам тревожно.
Как трудно нам жить друг без друга,
А вместе – совсем невозможно.

Забавную
шутку
Любовью мы
называем.
И вновь
открываем
Друг в друге
каких-то богов.

Но снова январская вьюга
В окно застучит нам тревожно.
Как трудно нам жить друг без друга,
А вместе – совсем невозможно.

Город пьян – и улицы пусты.
Двери магазинов на замках.
Только обнаженные кусты
Дремлют у мороза на руках.

Влезу в шубу, выйду за порог,
Новогодним радуясь дарам.
Тьмы машин, нагрызшихся дорог,
Прячутся, как мыши, по дворам.

Спит Москва. Похмелье у страны.
Зябко ей. Укрылась тишиной.
В белом танце праздника зимы
Белые пушинки надо мной.

Вальс ли снежный, танго ли,
фокстрот?
Ты кружись, снежиночка, кружись.
На ладонь мне робко упадет
И растает маленькая жизнь.

Я рос в деревне. Не начитан.
Дворовый мат ласкал мне слух.
Да вот беда: не так воспитан —
К искусству был я просто глух.

Я не слыхал про Рафаэля
Непревзойденные холсты.
В полях совсем не акварели
Чертили конские хвосты.

К искусству также непривычны
Сыны соседские росли.
Порой ругались неприлично,
Когда бурёночек пасли.

Гудела шумная ватага
Полуголодных сорванцов,
В чьи попки тощие отвага
Вбивалась пряжками отцов.

Цвели московские мальчишки
Бутонами музейных «Ах!»,
А мы в пристенок били фишки
В отцовских порванных штанах.

С утра и до заката солнца
Под крик охрипших матерей
Мы колесили по болотцам,
Любуясь глупостью своей.

От Паваротти не балдели,
Не пялили глаза в Дали.
Мы были заняты: мы ели
Болотных теноров любви.

Не церемонясь в этикете,
Спешили их освежевать.
Важнее всех искусств на свете —
Искусство брюхо набивать.

Но по ночам, под птичьи трели,
В большой разгул хмельной весны
И мы, сопливые, смотрели
Искусствоведческие сны.

Я помню: лишь глаза прикрою —
Как налетал «Девятый вал».
Я представлял себя героем,
В руках сжимающим штурвал.

Но сон недолог. Утро блеском
Текло в оконное стекло,
И рассыпались грёзы с треском,
Шальным мечтам моим назло.

Я матерел. Черствел душою.
Судьбе экзамены сдавал.
И был любовию большою
Сражен однажды наповал.