Василий Бетаки - За полвека

Убегающих городов,

Эмиграций, эвакуаций

И газет, и картонных лат…

А в конечном счёте приснятся

Только скалы и водопад.

Тут-то и вспомнишь всех отшумевших…

В воздухе пусто. Зябко взвешен

В пыли водяной рассвет.

Чернолаковых скал фон.

Остывшей земли портрет.

Капель по камню — звон, звон.

Цирк Гаварни — Исток Гаронны. Пиренеи

143.

В. Станкевичу

Мы не допили Кубок Большого Орла,

И нелепой расплата за это была.

Трехсотлетнее в кубке прокисло вино,

Да и сам проржавел он, и вспучилось дно.

Отвалился орёл — подбираем опять

Поиграть-побренчать, на штаны проливать.

Сам Кабатчик не допил: он бронзовым стал,

И плывун подмывает его пьедестал,

На губах трехсотлетнего уксуса вкус,

Жжется оцет, совсем как змеиный укус.

Спотыкается конь, а змея-то цела…

Мы не допили Кубок Большого Орла.

144.

Пора кончать петербургскую повесть —

Небо сдёрнуто над головой,

Осыпаются звёзды при каждом слове,

Обернувшись жухлой листвой.

Пора прекратить бесконечное бегство

От наизнанку надетого детства,

Жевавшего чёрный подсолнечный жмых,

Считавшего палку за главное средство;

И не ломать больше мельниц чужих.

Пора забыть вавилонскую башню,

И в прежние русла течения рек

Вернуть — и увидеть, что вовсе не страшно

Кончается варфоломеевский век.

Почему ж у Старухи не прялка в руках,

А краплёная — в звёздах — колода,

И на всех королях — двухсотлетний страх

Девяносто Третьего года?

Выбрось карты — уж лучше — калейдоскоп

Повертеть, чтоб стекляшки бренчали!

Чуть его шевельнёшь —

Никогда не вернёшь

Ни вчерашний узор,

ни старинную ложь,

Ни того, что мелькнуло в начале —

Ну, встряхни раз-другой, но смотри, не спеши:

Дай подробнее разглядеть витражи.

Пёстрых пляшущих стёклышек нищенский шик —

Словно брызги на низком причале

Всё в лицо, да в лицо.

Не судьба ли твоя,

За безрыбьем житья, за бессоньем питья,

Разбренчалась чужими ключами?

С фотографии старой, перед домом чужим,

Уходя, как в бинокль перевёрнутый, в дым,

Я сливаюсь, чернея, с пролётом дверным —

И наверное, это — прощанье

С детством, с Городом, с веком

(и с кем там ещё?)

Догони-ка, попробуй, схвати за плечо,

Где, — спроси, — все твои обещанья?

Город тонет,

век — стар,

призрак детства — нелеп:

Те года зачерствели, засохли, как хлеб,

Только мыши в подпольях пищали,

Времена разворовывая по кускам…

И шагал командор по подгнившим доскам.

Так о чём и к чему мы с ним спорили?

Вон лежит он — никчёмная груда камней,

И едва ли живей, и едва ли нужней

Всех иных истуканов истории.

Год на год громоздя кирпичи этажей,

Кто-то переложил в это тесто дрожжей —

И с погашенными свечами,

В лабиринтах плутая под маршевый вой,

В позолоченный полдень биясь головой,

Мы забыли, что Слово — в начале.

Века, детства и города странная смесь, -

Петербургская повесть кончается здесь.

И причалы — пусты и печальны:

Чуть сверкнул между тучами солнечный глаз

Над пучиной утопших утопий, -

Как шпангоуты сгнили,

кораблик погас,

И корявым проломом в Европе —

Дырка вместо окна.

И метёт в неё снег…

И кончается варфоломеевский век…

Что ж, ПРОЩАЙ — Веку, Детству и Городу, и…

А когда-то казалось — мы с ними свои,

И казалось — на что мне кочевье,

Бесконечное, как царскосельский фасад,

Бессердечное, как топоров голоса,

Под которыми бьются деревья.

Если был, если был он когда-нибудь, дом,

Он за тысячи верст, он уже за холмом;

Там, где ветер с простуженной глоткой

Над закатною жижей задонских болот;

Словно жаворонок сумасшедший поёт,

Где акации редки и кротки;

За холмом, где вращается жёлтая пыль,

Где следы от копыт, да баштан, да ковыль,

Да азовские чёрные лодки…

Если был, если был он когда-нибудь, дом,

То остался он в Павловске, там, над прудом,

За вздыхающими стволами,

Где доныне живёт ещё эхо копыт,

Где за дальним мостом колокольчик звенит:

То ли прадед на тройке в столицу летит,

То ль обратно — бренчит кандалами?

Или это листва, бронзой статуй звеня

И шурша по кустам, обманула меня?

Или лось там топочет в осоке?

А в высоких аллеях закат и рассвет

Бродят вместе, когда посетителей нет,

Опираясь о воздух высокий.

Кто щекой к облетевшей осинке приник?

Или это…