Михаил Херасков - Собрание сочинений

Что, братец, скажешь ты?

Я то же подтверждаю.

А я дочернюю покорность приношу;
В последний раз тебя, родителя, прошу:
Позволь сердцами нам с Милатом съединиться
Или позволь ты мне все кончить и постричься.

За то, что ты довел ее до бед таких,
Дай волю их сердцам, соедини ты их.

Мы вечно прославлять щедроты ваши будем.

Да как же письмецо вон это мы добудем,
Которым дочку я Змеяду обязал;
Он будет всё казать, коль раз его казал.

Позвольте раз еще прибегнуть мне к обману, —
Я это письмецо из рук его достану.

Однако верить ли мне письмам и речам?
Не лучше ль собственным отдаться в суд очам
И в том, что слышу я, как в вере утвердиться?
Наушников иметь при ссоре не годится.

Однако думаю, что почерк здесь его.

Прибраться к этому не трудно ничего.
Вот так-то сделалось с одним канцеляристом:
Он имя на листе свое набрякал чистом,
Ан дельцо намахал какой-то плут над тем,
Так наш канцелярист, как червь, пропал совсем.
Вить это водится у нас в бездельных людях.
Я мышлю о таких подобно как Июдах,
Которые друзей злодеям предают.

Предательства, Здоруст, не выйдет капли тут.
Змеяд, я думаю, в минуту возвратится,
Прошу вас всех троих за дверью притаиться,
Приказы мне свои при вас он подтвердит.
Чу! он сюда идет и очень, знать, сердит.
Извольте скрыться вы, а я один побуду.
Вы все увидите, кто сходен на Июду.

Однако ежели оправится мой зять,
Так я скажу о всем!

Извольте всё сказать.

Теперь я покажусь Змеяду крайне дружным,
Покорным, ласковым, приветливым, услужным.
Для гордых сладостен и нужен сей приман,
И должно выводить обманами обман.

Куда девался ты, бессовестный приятель?
Ты недруг, ты мне враг, изменник и предатель!
Я волосы свои в отчаяньи деру,
И скоро, может быть, с досады я умру,
Причиною тому — твое, твое злодейство!

Скажите, почему?

Не в первое ли действо
Ты спрятался от нас, о подлая душа!
Ты все испакостил, подпоры нас лиша!
Мы ног союзных нам две дюжины считали,
И наше торжество надежным почитали,
Как вдруг тебя от нас сокрыл куда-то бес,
И две ноги твои, я чаю, в ад унес.
Убавку такову приметя всё из счёта,
Пропала у моих товарищей охота
Шуметь, писца бранить и действо разрывать, —
Все стали от меня тихонько отставать.
Увидя, что мои друзья поразбежались
И близко ко моим противникам прижались,
Я, следуя другим невежам и трусам,
Забывшись, иногда в ладоши хлопал сам.
Да что меня притом до крайности взбесило, —
Мне эхо речи в слух такие приносило:
Что это точный-де играется Змеяд.
Я чаю, принимать гораздо легче яд,
Чем слушать от врагов такие речи колки.
В партере разнеслись везде такие толки,
Что точно на меня составлен этот бред.
И начал, слыша то, в ладоши бить Развед.

Что есть моя вина, не можно не признаться,
Но вам прилично ли за этим здором гнаться,
Что ваши вас враги ругают и винят.
Невежи завсегда достоинства бранят,
Разумных дураки не любят и не хвалят,
Однако славы их вовеки не умалят.
Тем больше разум ваш заставят примечать,
Чем больше силятся ваш разум помрачать.
В отмщении своем чем делаетесь тише,
Вы тем восходите к степеням знатным выше.
Не столько малые таланты вам даны,
Чтоб их могли затмить невежи и вруны.

Конечно, в этом я как в боге уверяюсь,
Перед невежами как агница смиряюсь
И хищных не боюсь насилия волков.
Известно, кто Змеяд, известно, кто таков.
Невежи и скоты одни меня поносят,
А люди умные хвалами превозносят;
Однако то одно всегда меня горчит, —
О славе что моей отечество молчит.
И мне, по совести, моих потомков стыдно,
Что современникам моим того не видно,
Какой меж ними есть великий человек,
И будет за это слыть черным этот век;
Но я крушусь еще, сей вечер вспоминая,
Что я, как будто бы комедия дурная,
Просвистан обществом и так обруган был.